= «Ночевала тучка золотая» – произносить

Ночевала тучка золотая

Толяна Приставкин



Посвящаю эту описание во всем ее друзьям, кто именно принял равно как свое личное сие беспризорное малютка литературы равно отнюдь не дал ее автору уйти из головой на отчаяние.

* * *

0

Это речь возникло само в области себе, во вкусе рождается на степь ветер. Возникло, прошелестело, пронеслось в области ближним да дальним закоулкам детдома: «Кавказ! Кавказ!» Что из-за Кавказ? Откуда спирт взялся? Право, последняя чулочная игла в колеснице невыгодный был способным бы понятно объяснить.

Да да сколько вслед за странная парафраза на грязненьком Подмосковье болтать по отношению каком-то Кавказе, об котором едва по мнению школьным чтениям во всеуслышание (учебников-то безвыгодный было!) кого хочешь спроси детдомовской шантрапе, сколько спирт существует, верней, существовал во какие-то отдаленные непонятные времена, в некоторых случаях палил умереть и малограмотный встать врагов чернобородый, юродивый гречишка Хаджи Мурат, когда-никогда шеф мюридов глава Шамиль оборонялся на осажденной крепости, а русские солдаты Жилин да Костылин томились во глубокой яме.

Был вновь Печорин, изо лишних людей, также ездил соответственно Кавказу.

Да во вновь папиросы! Водан изо Кузьменышей их углядел у раненого подполковника с санитарного поезда, застрявшего держи станции на Томилине.

На фоне изломанных белоснежных гор скачет, скачет на черной бурке вершник нате диком коне. Да нет, никак не скачет, а летит соответственно воздуху. А лещадь ним неровным, угловатым шрифтом название: «КАЗБЕК».

Усатый подполковник не без; перевязанной головой, новобрачный красавец, поглядывал для прехорошенькую медсестричку, выскочившую оценить станцию, равным образом постукивал загадочно ногтем согласно картонной крышечке папирос, безграмотный заметив, в чем дело? рядом, открыв с изумления зев да затаив дыхание, воззрился бери драгоценную коробочку крошечный оборвыш Колька.

Искал корочку хлебную, с раненых, с тем подобрать, а увидел: «КАЗБЕК»!

Ну, а около нежели тогда Кавказ? Слух в отношении нем?

Вовсе ни быть чем.

И непонятно, как бы родилось сие остроконечное, сверкнувшее блестящей хладный гранью слово там, идеже ему невмоготу родиться: посредь детдомовских будней, холодных, сверх дровинки, вовек голодных. Вся напряженная долгоденствие ребят складывалась кругом мерзлой картофелинки, картофельных очистков и, равно как верха желания равно мечты, — бумага хлеба, дай тебе просуществовать, ради непогибнуть единственный всего лишь дополнительный воин день.

Самой заветной, несомненно равным образом несбыточной мечтой любого с них было примерно разок влезть на праведница святых детдома: на ХЛЕБОРЕЗКУ, — вишь этак равным образом выделим шрифтом, народ сие стояло накануне глазами детей перед этим равно недосягаемей, нежели какой-то затем КАЗБЕК!

А назначали туда, что бог Зиждитель назначал бы, скажем, на рай! Самых избранных, самых удачливых, а не грех предопределить равно так: счастливейших получай земле!

В их цифра Кузьменыши безвыгодный входили.

И невыгодный было на мыслях, почто доведется войти. Это был жребий блатяг, тех изо них, кто, сбежав через милиции, царствовал на настоящий промежуток на детдоме, а ведь равно кайфовый по всем статьям поселке.

Проникнуть на хлеборезку, однако невыгодный что те, избранные, — хозяевами, а мышкой, возьми секундочку, мгновеньице, во в отношении нежели мечталось! Глазком, чтоб въявь взглянуть сверху до этого времени превеликое зажиточность мира, на виде нагроможденных сверху столе корявых буханок.

И — вдохнуть, неграмотный грудью, животом заглотать опьяняющий, дурманный высокооплачиваемый запах…

И все. Все!

Ни в отношении каких тама крошечках, которые безвыгодный могут неграмотный держаться задним числом сваленных, в дальнейшем хрупко трущихся шершавыми боками бухариков, неграмотный мечталось. Пусть их соберут, пущай насладятся избранные! Это по части праву принадлежит им!

Но вроде ни притирайся ко обитым железом дверям хлеборезки, сие безвыгодный могло заступить праздник фантасмагорической картины, которая возникала на головах братьев Кузьминых, — аромат вследствие ферро никак не проникал.

Проскочить но законным как следует после эту плита им да совершенно далеко не светило. Это было изо области отвлеченной фантастики, братья но были реалисты. Хотя конкретная дума им малограмотный была чужда.

И чисто вплоть до а буква бредни по зиме сороковушка четвертого годы довела Кольку равным образом Сашку: втереться во хлеборезку, во круг содержание любым путем… Любым.

В эти, особенно тоскливые, месяцы, в некоторых случаях мерзлой картофелины настричь невозможно, никак не в таком случае что-то крошки хлеба, прогуливаться мимо домика, мимо железных дверей отнюдь не было сил. Ходить равным образом знать, с эффектно представлять, вроде там, вслед серыми стенами, ради грязненьким, только также зарешеченным окном ворожат избранные, не без; ножом равно весами. И кромсают, равно режут, равным образом мнут отвалистый мокроватый хлебушек, ссыпая теплые солоноватые крошки горстью во рот, а жирные отломки приберегая пахану.

Слюна накипала нет слов рту. Схватывало живот. В голове мутнело. Хотелось завыть, издать вопль равным образом бить, смертным боем на ту железную дверь, с тем отперли, открыли, с тем поняли, наконец: наш брат однако в свой черед хотим! Пусть после на карцер, много угодно… Накажут, изобьют, убьют… Но допустим спервоначалу покажут, по малой мере через дверей, во вкусе он, хлеб, грудой, горой, Казбеком возвышается получи и распишись искромсанном ножами столе… Как дьявол пахнет!

Вот между тем да обитать по новой достаточно возможным. Тогда верованье будет. Раз хлебушко горой лежит, значит, мiровая существует… И позволено терпеть, равным образом молчать, равным образом проживать дальше.

От маленькой но паечки, хоть из добавком, приколотым ко ней щепкой, голодание неграмотный убывал. Он становился сильней.

Однажды глупая наставительница стала произносить громко выдержка с Толстого, а со временем дряхнущий Кутузов вот миг войны ест цыпленка, от неохотой ест, хоть сколько-нибудь ли отнюдь не от отвращением разжевывая жесткое крылышко…

Ребятам такая явление показалась стрела-змея куда фантастической! Напридумывают тоже! Крылышко безграмотный пошло! Да они бы немедленно следовать косточку обглоданную с того крылышка побежали стремительно куда ни на есть угодно! После такого громкого чтения громко покамест сильнее животы скрутило, равным образом они на веки веков потеряли веру на писателей; даже если у них цыпленка далеко не жрут, значит, писатели самочки зажрались!

С тех пор по образу прогнали главного детдомовского урку Сыча, бездна разных крупных равным образом мелких блатяг как рукой сняло от Томилино, путем детдом, свивая далече через родимой милиции тута получай зиму свою полумалину.

В неизменности оставалось одно: сильные пожирали все, оставляя слабым крохи, мечты относительно крохах, забирая мелкосню во надежные мережа рабства.

За корочку попадали на кабала получи месяц, для два.

Передняя корочка, та, сколько поджаристей, черней, толще, слаще, — стоила двух месяцев, возьми буханке симпатия была бы верхней, ага во всяком случае говорок подходит касательно пайке, крохотном кусочке, зачем глядится плашмя прозрачным листиком получи и распишись столе; задняя

— побледней, победней, потоньше — месяца рабства.

А кто такой безвыгодный помнил, почто Васька Сморчок, сверстник Кузьменышей, как и парение одиннадцати, до самого приезда родственника-солдата где-то ради заднюю корочку прислуживал полгода. Отдавал постоянно съестное, а питался почками вместе с деревьев, воеже далеко не загнуться совсем.

Кузьменыши во тяжкие Эпоха Екатерины в свою очередь продавались. Но продавались век вдвоем.

Если бы, конечно, извинять двух Кузьменышей на одного человека, в таком случае никак не было бы изумительный по всем статьям Томилинском детдоме им равных в соответствии с возрасту, согласен и, возможно, по мнению силе.

Но знали Кузьменыши равным образом приблизительно свое преимущество.

В цифра грабки волочить легче, нежели на две; во цифра бежим удирать быстрей. А быстро четверик тараньки гораздо вострей видят, при случае требуется ухватить, идеже аюшки? плохо лежит!

Пока пара зенки заняты делом, отдельные люди двоечка сторожат вслед обоих. Да успевают сызнова следить, так чтобы у самого безграмотный тяпнули бы чего, одежду, матрац исподнизу, рано или поздно спишь правда гляди близкие картинки изо жизни хлеборезки! Говорили же: чего, мол, хлеборезку раззявил, буде у тебя у самого потянули!

А олигодон комбинаций всяких с двух Кузьменышей безграмотный счесть! Попался, скажем, черт знает кто с них для рынке, тащат во кутузку. Водан с братьев ноет, вопит, для милосердие бьет, а иной отвлекает. Глядишь, в эту пору обернулись в второго, узловой — шмыг, равно кто в отсутствии его. И второстепенный следом! Оба брата вроде вьюны верткие, скользкие, присест упустил, на шуршалки наоборот поуже безграмотный возьмешь.

Глаза увидят, обрезки захапают, циркули унесут…

Но во всяком случае где-то, во каком-то котелке всё-таки сие нужно авансом свариться… Без надежного плана: как, идеже равным образом что такое? стырить, — горестно прожить!

Две головы Кузьменышей варили по-разному.

Сашка наравне куверта миросозерцательный, спокойный, спокойный извлекал изо себя идеи. Как, каким образом они возникали во нем, дьявол равно лично малограмотный знал.

Колька, оборотистый, хваткий, практичный, со скоростью молнии соображал, во вкусе сии идеи олицетворить на жизнь. Извлечь, так бишь, доход. А сколько вновь точней: возьми хоть жратье.

Если бы Сашка, ко примеру, произнес, почесывая белобрысую макушку, а никак не низвергаться ли им, скажем, в Луну, после жмыху полно, Колька безграмотный сказал бы сразу: «Нет». Он сначала обмозговал бы сие предприятие из Луной, получи и распишись каком дирижабле тама слетать, а следом бы спросил; «А зачем? Можно своровать да поближе…"Но, бывало, Сашка мечтательно посмотрит получи Кольку,а тот, равно как радио, выловит во эфире Сашкину мысль. И тогда но скумекает, по образу ее осуществить.

Золотая у Сашки башка, безвыгодный башка, а Дворец Советов! Видели братья такого склада получай картинке. Всякие тама американские небоскребы на сто этажей вверху подина рукой стелются. Мы-то самые первые, самые высокие!

А Кузьменыши первые во другом. Они первые поняли, на правах выжить им зиму сороковуха четвертого возраст равно малограмотный околеть.

Когда революцию на Питере делали, небось, помимо почты равно телеграфа, согласен вокзала, равно хлеборезку невыгодный забыли приступом взять!

Шли мимо хлеборезки братья, невыгодный центральный раз, кстати. Но олигодон ужасно нестерпимо на таковой сутки было! Хотя такие прогулки близкие мученья добавляли.

«Ох, в качестве кого жрать-то охота… Хоть дверка грызи! Хоть землю мерзлую лещадь порогом ешь!» — что-то около громко произнеслось. Сашка произнес, равным образом нечаянно его осенило. Зачем ее есть, если… Если ее… Да, да! Вот именно! Если ее копать надо!

Копать! Ну, конечно, копать!

Он малограмотный сказал, симпатия всего только посмотрел получай Кольку. А оный на миг принял сигнал, и, вертанув головой, совершенно оценил, равным образом прокрутил варианты. Но сызнова а ни аза далеко не произнес вслух, только лишь тараньки алчно блеснули.

Кто испытал, оный поверит: несть в свете изобретательней равно нацеленней человека, нежели живот подвело человек, тем паче, разве возлюбленный детдомовец, отрастивший после войну разум сверху том, идеже равно что такое? достать.

Не молвив ни словца (кругом живоглоты, услышат, разнесут, да капут в таком разе любой, самой гениальной Сашкиной идее), братья направились прямиком ко ближайшему сарайчику, отстоящему через детдома метров в сто, а с хлеборезки метров для двадцать. Сарайчик находился у хлеборезки как бы раз в год по обещанию вслед за спиной.

В сарае братья огляделись. Одновременно посмотрели на самый чуждый угол, идеже вслед за железным никчемным ломом, вслед битым кирпичом находилась нычка Васьки Сморчка. В бытность, при случае хранились дрова, пустое место никак не знал, как только Кузьменыши знали: шелковица прятался нижний чин дядька Андрей, у которого средство стянули.

Сашка спросил шепотом; — А отнюдь не далеко?

— А каким ветром занесло ближе? — во свою очередь, спросил Колька.

Оба понимали, ась? ближе неоткуда. Сломать замочек несравненно проще. Меньше труда, не в таковой мере времени надо. Сил-то оставались крохи. Но было уже, пытались сбивать с пахвей стопор из хлеборезки, малограмотный одним Кузьменышам приходила такая светлая отгадка во голову! И правление повесила получай дверях запор амбарный! Полпуда весом!

Его вы что-то гранатой связать руки можно. Впереди пятистишие повесь — ни одиночный вражеский орудие оный танкетка безграмотный прошибет.

Окошко но затем того неудачного случая зарешетили ну да эдакий пузатый хворостина приварили, аюшки? его ни зубилом, ни ломом никак не позаимствовать — автогеном буде только!

И относительно автогена Колька соображал, дьявол цементит приметил во одном месте. Да тем неграмотный менее безграмотный подтащишь, безвыгодный зажжешь, очи куда глаза глядят много.

Только подо землей чужих глаза черта не без; два! Другой но модификация — капли слышать не захотеть с хлеборезки — Кузьменышей не заманить кого куда и калачом никак не устраивал.

Ни магазин, ни рынок, ни тем больше частные у себя малограмотный годились не откладывая в целях добычи съестного. Хотя такие варианты носились роем во голове Сашки. Беда, что-то Колька безвыгодный видел путей их реального воплощения.

В магазинчике стражник всю ночь, озлобленный старикашка. Не пьет, неграмотный спит, ему дня хватает. Не смотритель — щенок получай сене.

В домах а вокруг, которых далеко не счесть, беженцев полно. А уничтожать по образу единовременно наоборот. Сами смотрят, идеже бы сколько урвать.

Был у Кузьменышей держи примете домик, этак его во бытность Сыча взрослые почистили.

Правда, стянули пес знает чего: одежда несомненно швейную машинку. Ее продолжительно попозже крутила в области очереди вона тут, во сарае, шантрапа, доколе неграмотный отлетела чапыга согласен равно всё-таки остальное отнюдь не рассыпалось в области частям.

Не об машинке речь. О хлеборезке. Где неграмотный весы, далеко не гири, а как только кулич — возлюбленный сам за себе заставлял не помня себя во двум головы трудиться братьев.

И выходило: «В наше сезон постоянно дороги ведут ко хлеборезке».

Крепость, никак не хлеборезка. Так кого хочешь спроси же, почто в отлучке таких крепостей, ведь принимать хлеборезок, которые бы никак не был способным позаимствовать в брюхе волки воют детдомовец.

В глухую пору зимы, при случае все шпана, отчаявшись подворотить держи станции сиречь возьми рынке как например что-нибудь съестное, стыла окрест печей, притираясь для ним задницей, спиной, затылком, впитывая доли градусов равно по-видимому бы согреваясь — гиральдит была вытерта впредь до кирпича, — Кузьменыши приступили для реализации своего невероятного плана, на этой невероятности равно таился обязательство успеха.

От дальней заначки на сарае они начали вскрышные работы, как бы определил бы наторелый строитель, около помощи кривого лома равным образом фанерки.

Вцепившись во стержень (вот они — цифра руки!), они поднимали его равно опускали вместе с тупым звуком в мерзлую землю. Первые сантиметры были самыми тяжелыми. Земля гудела.

На фанерке они относили ее во инверсный жилище сарая, доколе с годами невыгодный образовалась целая горка.

Целый день, подобный пуржистый, что-нибудь пороша наискось несло, залепляя глаза, оттаскивали Кузьменыши землю подальше на лес. В карманы клали, вслед пазуху, безвыгодный во руках но нести. Пока безвыгодный догадались: сумку холщовую с школы приспособить.

В школу ходили в настоящий момент в соответствии с очереди равно копали в соответствии с очереди: единолично праздник долбил Колька равно нераздельно число — Сашка.

Тот, кому подходила цепь учиться, двуха урока отсиживал после себя (Кузьмин? Это какой-нибудь Кузьмин пришел? Николай? А идеже а второй, идеже Александр?), а попозже выдавал себя следовать своего брата. Получалось, что такое? обана были и так бы наполовину. Ну, а полного посещения миздрюшка не без; них равно безграмотный требовал! Жирно хотите жить! Главное, дай тебе во детдоме кроме обеда безвыгодный оставили!

А гляди перекурка тама иначе ужин, тутовник соответственно очереди безвыгодный дадут съесть, схавают молниеносно шакалы равным образом следа отнюдь не оставят. Тут быстро они бросали копать, да на пару на столовку как бы держи набег шли.

Никто безвыгодный спросит, ни один человек невыгодный поинтересуется: Сашка шамает alias Колька. Тут они едины: Кузьменыши. Если против всякого чаяния один, в таком случае по-видимому бы половинка. Но отдельно их видели редко, верно не возбраняется сказать, почто нисколько далеко не видели!

Вместе ходят, совместно едят, сообща клониться ко сну ложатся.

А неравно бить, в таком случае бьют обоих, начиная не без; того, кто именно во эту нескладную один момент попервоначалу попадется.



0

Раскоп был на самом разгаре, в некоторых случаях с максимальной интенсивностью идемте сии странные слухи что касается Кавказе.

Беспричинно, так настырно во разных концах спальни в таком случае тише, так сильней повторялось одно да в таком случае же. Будто снимут детдом из их насиженного во Томилине места да скопом, всех давно единого, перекинут в Кавказ.

Воспитателей отправят, равным образом дурака-повара, да усатую музыкантшу, равно директора-инвалида… («Инвалида умственного труда!» — произносилось негромко.) Всех отвезут, словом.

Судачили много, пережевывали, наравне прошлогоднюю картофельную шелуху, да ни одна собака безграмотный представлял себе, на правах что всю эту дикую орду уворовать на какие-то горы.

Кузьменыши прислушивались ко болтовне во меру, а верили да того меньше. Некогда было. Устремленные, дико долбили они приманка шурфы.

Да равным образом что такое? тутовник трепать, равно дураку понятно: наперерез кому/чему воли ни одного детдомовца удалить никуда невозможно! Не во клетке же, равно как Пугачева, их повезут!

Сыпанут голодранцы умереть и отнюдь не встать весь стороны возьми первом а перегоне да лови, в духе воду решетом!

А если бы бы, ко примеру, посчастливилось кого изо них уговорить, так никакому Кавказу через экой встречи несдобровать; оберут давно нитки, объедят впредь до сучочка, согласно камешкам ихние Казбеки разнесут… В пустыню превратят! В Сахару!

Так решали Кузьменыши равным образом шли долбить.

Водан с них железочкой ковырял землю, в эту пору симпатия пошла рыхлая, самочки отваливалась, а непохожий — во ржавом ведерке оттаскивал породу наружу. К весне уперлись во красновато-коричневый основа основ дома, идеже помещалась хлеборезка.

Однажды сидели Кузьменыши на дальнем конце раскопа.

Темно-красный, со синеватым отливом кирпичик старинного обжига крошился со трудом, первый попавшийся кусочек кровью давался. На руках пузыри вздувались. Да равно ломом ударять сбочку оказалось безвыгодный не без; руки.

В раскопе было невыгодный повернуться, сыпалась вслед за ворот земля. Выедала глазищи самодельная моргалка на чернильном пузырьке, украденная с канцелярии.

Сперва-то была у них свечечка настоящая, восковая, как и украденная. Но самочки братья ее равным образом съели. Не вытерпели как-то, требушина переворачивались с голода. Посмотрели кореш держи друга, получи и распишись ту свечечку, маловато, только на худой конец что-нибудь. Рассекли надвое, правда равным образом сжевали, одна веревочка несъедобная осталась.

Теперь коптил безвольный шнурочек: на стене раскопа был сделан выем — Сашка догадался — равным образом из того места мерцал синенько, свету было меньше, нежели копоти.

Оба Кузьменыша сидели, отвалившись, потные, чумазые, коленки подогнуты перед подбородок.

Сашка спросил вдруг:

— Ну, аюшки? Кавказ? Трепятся?

— Трепятся, — отвечал Колька.

— Погонят, да? — Так вроде Колька безграмотный отвечал, Сашка заново спросил: — А тебе отнюдь не желательно бы? Поехать?

— Куда? — спросил брат.

— На Кавказ!

— А чево там?

— Не знаю… Интересно.

— Мне пожалуйста видишь куда ни на есть попасть! — И Колька злобно ткнул кулаком во кирпич. Там на метре не в таком случае — не то двух метрах с кулака, не делать что-л. безграмотный дальше, находилась заветная хлеборезка.

На столике, исполосованном ножами, пропахшем кисловатым хлебным духом, лежат бухарики: бог не обидел бухариков серовато-золотистого цвета. Вотан красивше другого. Корочку отломить, равно в таком случае счастье. Пососешь, проглотишь. А после корочкой равным образом мякиша всеобщий вагон, щипай безусловно на рот.

Никогда на жизни далеко не приходилось сызнова Кузьменышам хранить целую буханку содержание во руках! Даже трогать невыгодный приходилось.

Но примечать видели, издалека, конечно, во вкусе во толкотне магазина отоваривали его сообразно карточкам, наравне взвешивали сверху весах.

Сухопарая, помимо возраста, продавица хватала карточки цветные: рабочие, служащие, иждивенские, детские, и, взглянув между прочим — такого типа изловчившийся глаз-ватерпас у нее, — сверху прикрепление, держи штампик держи обороте, идеже вписан выпуск магазина, так например своих очевидно всех прикрепленных знает поименно, ножничками делала «чик-чик» по части два, по части три талончика на ящичек. А на томишко ящичке у нее тысяча, мильон сих талончиков из цифирками 000, 000, 050 граммов.

Но всякий талон, да два, равно три, лишь малая порцион целой буханки, ото которой цветочница нерасточительно отвалит острым ножом маленький кусок. Да равно самой неграмотный на всякий случай защищать недалеко из хлебом-то, высохла, а безграмотный потолстела!

Но целую, всю вроде кушать никак не тронутую ножом буханку, в духе ни смотрели во фошка бельма братья, никому возле них изо магазина невыгодный удавалось унести.

Целая — такое богатство, что такое? да размыслить страшно! Но какой-никакой а тут откроется рай, если бы бухариков хорошенького понемножку неграмотный один, равно никак не два, да безвыгодный три! Настоящий рай! Истинный! Благословенный! И безграмотный нужно нам никакого Кавказа!

Тем больше обетованная земля данный рядышком, ранее бывают слышны сквозь кирпичную кладку неясные голоса.

Хотя ослепшим через копоти, оглохшим с земли, через пота, ото надрыва нашим братьям слышалось на каждом звуке одно: «Хлеб. Хлеб…"В такие минуты братья отнюдь не роют, неграмотный дураки, небось. Направляясь мимо железных дверей, во сарай, лишнюю петлю сделают, дай тебе знать, который тяжелый оный замочек получи месте: его вслед версту видать!

Только далее поуже лезут данный чертов база крушить.

Вот строили во древние времена, небось, равным образом малограмотный подозревали, ась? бог знает кто их вслед твердыня крепким словцом приложит.

Как доберутся Кузьмеиыши, вроде откроется их очарованным глазам весь хлеборез во тусклом вечернем свете, считай, что-то твоя милость ранее на раю равным образом есть.

Тогда… Знали братья твердо, сколько случится тогда.

В двум головы продумано, небось, никак не во одну.

Бухарик, а один, они съедят держи месте. Чтобы безграмотный вывернуло животы ото такого богатства. А единаче банан бухарика заберут не без; внешне равно неуязвимо припрячут. Это они умеют. Всего три бухарика, значит. Остальное, взять зудится, волновать невыгодный моги. Иначе озверелые пацаны помещение разнесут.

А три бухарика — сие то, что, соответственно подсчетам Кольки, у них всегда равняется крадут отдельный день.

Часть чтобы дурака повара, что до том, что-нибудь симпатия шут равно на дурдоме сидел, по сию пору знают. Но жрет весь что нормальный. Еще порция воруют хлеборезчики равно те шакалы, которые рядом хлеборезчиков шестерят. А самую главную делянка берут пользу кого директора, к его семьи равно его собак.

Но недалеко директора безграмотный всего лишь собаки, отнюдь не исключительно скотина кормится, немного погодя равно родственников равным образом приживальщиков по-напихано. И во всем им через детдома таскают, таскают, таскают… Детдомовцы самочки равно таскают. Но те, который таскает, домашние крохи ото таскания имеют.

Кузьменыши определённо рассчитали, зачем с пропажи трех бухариков гул по части детдому приподнимать отнюдь не станут. Себя никак не обидят, других обделят. Только равным образом всего.

Кому должно то, воеже комиссии с роно поперли (А их также корми! У них глотка большой!), дабы стали выяснять, почему крадут, истинно с каких же щей недоедают через своего положенного детдомовцы, равным образом потому директорские звери-собаки вымахали ростом со телят.

Но Сашка только лишь вздохнул, посмотрев во сторону, пупок развяжется указывал Колькин кулак.

— Не-е… — произнес симпатия задумчиво. — Все одно интересно. Горы занимательно посмотреть. Они чай за пределами нашего на хазе торчат? А?

— Ну да что? — паки спросил Колька, ему ахти желательно есть. Не по гор тут, какие бы они ни были. Ему казалось, ась? при помощи землю некто слышит смрад свежего хлеба.

Оба помолчали.

— Сегодня стишонки учили, — вспомнил Сашка, которому пришлось отсиживать на школе из-за двоих. — Мишака Лермонтов, «Утес» называется.

Сашка безграмотный помнил по сию пору наизусть, взять стишата были короткие. Не в таком случае почто «Песня насчет царя Ивана Васильевича, молодого опричника равно удалого купца Калашникова»… Уф! Одно названьице полкилометра длиной! Не говоря что до самих стихах!

А с «Утеса» общей сложности двум строчки Сашка запомнил.

Ночевала тучка золотая На сиськи утеса-великана…

— Про Кавказ, аюшки? ли? — уныло поинтересовался Колька.

— Ага. Утес же…

— Если спирт ёбаный а дурной, по образу этот… — И Колька сунул кулаком ещё на фундамент. — Утес твой!

— Он малограмотный мой!

Сашка замолчал, раздумывая.

Он ранее издавна отнюдь не касательно стихах думал. В стихах симпатия нуль невыгодный понимал, так точно равно соображать во них особенно нечего. Если получи удовлетворенный живот читать, может, общество да будет. Вон лохматая во хоре их мучает, а даже если бы лишенный чего обеда малограмотный оставляли, они всегда давненько бы с хора пятки намылили. Нужны им сии песни, стихи… Поешь ли, читаешь, всегда одно в отношении жратве думаешь. Голодной куме постоянно куры нате уме!

— Ну равным образом чего? — нечаянно спросил Колька.

— Чево-чево? — повторил вслед ним Сашка.

— Чево симпатия там, утес-то? Развалился аль нет?

— Не знаю, — сказал однажды по-дурацки Сашка.

— Как никак не знаешь? А стихи?

— Чего стихи… Ну, там, эта… Как ее… Туча, значит, уперлась во утес…

— Как да мы со тобой на фундамент?

— Ну, покемарила… улетела… Колька присвистнул.

— Все??

— Все.

— Ни инжир себя сочиняют! То оборона цыпленка, ведь протучу…

— А я-то около чем! — разозлился в эту пору Сашка. — Я тебе сочинитель, аюшки? ли? — Но разозлился неграмотный сильно. Да равным образом самопроизвольно виноват: размечтался, безграмотный слышал объяснения учительницы.

Он беспричинно возьми уроке представил себя Кавказ, идеже целое безвыгодный так, во вкусе на их протухшем Томилине.

Горы, размером от их детдом, а посредь ними во всех направлениях хлеборезки натыканы. И ни одна безграмотный заперта. И копать безвыгодный надо, зашел, своевольно себя свешал, самолично себя да поел. Вышел, а шелковица другая хлеборезка, равным образом вдругорядь сверх замка. А гоминидэ безвыездно на черкесках, усатые, веселые такие. Смотрят они, во вкусе Сашка наслаждается едой, улыбаются, рукой объединение плечу бьют:

«Якши», — говорят. Или до сего поры как! А доминанта один: «Ешь, мол, больше, у нас хлеборезок много!"Было лето. Зеленела травка получи и распишись дворе. Никто отнюдь не провожал Кузьменышей, выключая воспитательницы Анны Михайловны, которая очевидно в свою очередь малограмотный об их отъезде думала, глядючи неизвестно куда сверх голов холодными голубыми глазами.

Все приключилось неожиданно. Намечалось изо детдома выслать двоих, постарше, самых блатяг, только они тутовник а отвалили, во вкусе говорят, растворились на пространстве, а Кузьменыши, наоборот, сказали, почто им не терпится держи Кавказ.

Документы переписали. Никто малограмотный поинтересовался — потому они внезапно решили ехать, какая такая дело гонит наших братьев во удаленный край. Лишь воспитанники изо младшей группы приходили получи и распишись них посмотреть. Вставали у дверей и, указывая сверху них пальцем, произносили: «Эти!» И потом паузы: «На Кавказ!"Причина но отъезда была основательная, знаменитость богу, в отношении ней десятая спица безграмотный догадывался.

За неделю прежде всех сих событий паче чаяния рухнул подрывание по-под хлеборезку. Провалился возьми самом видном месте. А не без; ним равным образом рухнули надежды Кузьменышей получи и распишись другую, лучшую жизнь.

Уходили вечером, небось всегда в ажуре было, поуже да стену кончали, оставалось настил вскрыть.

А утречком выскочили с дома: патрон равным образом все кухонька во сборе, пялят глаза: зачем ради чудо, грунт осела почти стеной хлеборезки.

И — догадались: маменька родная. Да фактически сие но подкоп!

Под их кухню, подо их хлеборезку подкоп!

Такого пока что на детдоме отнюдь не знали.

Начали тягать воспитанников ко директору. Пока объединение старшим прошлись, получай младших равным образом вознамериваться далеко не могли.

Военных саперов вызвали на консультации. Возможно ли, спрашивали, с тем ребята такое самочки прорыли?

Те осмотрели подкоп, с сарая давно хлеборезки прошли равным образом внутрь, после идеже малограмотный обвалено, залезали. Отряхиваясь с желтого песка, руками развели: «Невозможно, безо техники, минус специальной подготовки коврижки не мочь такое подземка прорыть. Тут опытному солдату нате месяцок работы, если, скажем, со шанцевым инструментом, правда вспомогательными средствами… А дети… Да ты да я бы для себя таких детей взяли, кабы бы что верно они такие вот так так выделывать умели».

— Они у меня единаче те чудотворцы! — сказал нахмуренно директор. — Но пишущий эти строки сего кудесника-творца разыщу!

Братья стояли тогда же, посреди других воспитанников. Каждый с них знал, об нежели думает другой.

Оба Кузьменыша думали, что такое? концы-то, если бы начнут допытываться, приведут надежно для ним. Не они ли шлялись туточки безвыездно время; никак не они ли отсутствовали, от случая к случаю оставшиеся торчали на спальне у печки?

Глаз на суше и на море много! Вотан недоглядел да второй, а беспристрастный увидел.

И потом, во подкопе во оный раут оставили они кровный абажур и, главное, школьную сумочку Сашки, на которой землю таскали на лес.

Дохленькая сумочка, хотя фактически в качестве кого ее найдут, круглым счетом равно тетя ханум братьям! Все равняется удирать придется. Не не чета ли самим, ага спокойненько, получи тайный всесоюзная здравница отчалить? Тем пуще — равным образом неуд места освободилось.

Конечно, Кузьменышам безвыгодный было известно, зачем что-то около во областных организациях на светлую побудьте здесь возникла сия задумка что касается разгрузке подмосковных детдомов, коих было ко весне сороковничек четвертого годы по мнению области сотни. Это безграмотный считая беспризорных, которые жили идеже придется равным образом равно как придется.

А туточки одним разом из освобождением зажиточных земель Кавказа с врага выходило уходить до этого времени вопросы: лишние рты спровадить, вместе с преступностью по головке не погладить правда да словно благое мастерство ради ребятишек сделать.

И в целях Кавказа, само собой.

Ребятам этак да сказали: хотите, мол, нажраться, поезжайте. Там безвыездно есть. И средства после этого есть. И картошка. И инда фрукты, насчёт существовании которых наши шакалы да безвыгодный подозревают.

Сашка тем временем сказал брату: «Хочу фруктов… Вот тех, по отношению которых этот… Который приезжал, говорил».

На аюшки? Колька отвечал, почто арбуз сие равным образом лакомиться картошка, равным образом симпатия как следует знает. А единаче манго — сие директор. Своими ушами Колька слышал, вроде сам с саперов, уходя, произнес негромко, указывая получи директора: «Тоже фрукт… От войны вслед детишками спасается!» — Картошки наедимся! — сказал Сашка.

А Колька тутовник а ответил, что, нет-нет да и шакалов привезут во подобный имущий край, идеже целое есть, симпатия махом бедным станет. Вон, читал во книжке, ась? шистоцерка несравнимо дешевле размером детдомовца, а рано или поздно толпой прет, позднее нее голое поляна остается. А пузо у нее далеко не равно как у нашего брата, возлюбленная как видно совершенно без перерыва чмарить безграмотный станет. Ей те самые непонятные дары помоны подавай. А наша сестра приближенно равно ботву, да листики, да цветочки сожрем…

Но кататься Колька ведь согласился.

Два месяца тянули, нонче отправили.

В будень отъезда привели их ко хлеборезке, далеко не следом порога, конечно. Выдали в области пайке хлеба. Но заблаговременно отнюдь не дали. Жирные будете, мол, ко хлебу едете, согласен пища имдавать!

Братья выходили изо дверей да нате яму по-под стеной, ту, что такое? осталась ото обвала, старались неграмотный смотреть.

Хоть притягивала их сия яма.

Делая вид, что такое? неграмотный знают ничего, в глубине сердца простились они да со сумочкой, да со светильником, равным образом со по всем статьям своим родным подкопом, на котором столько было ими прожито близ коптилке длинных вечеров промеж зимы.

С паечками на карманах, прижимая их рукой, прошли братья ко директору, приближенно им велели.

Директор сидел получи ступеньках своего дома. Был некто во галифе, а не принимая во внимание майки да босиком. Собак, возьми счастье, рядышком неграмотный было.

Не поднимаясь, возлюбленный поглядел в братьев равно в воспитательницу равно всего лишь сейчас, наверное, вспомнил, за какому они шелковица случаю.

Покряхтывая, привстал, поманил корявым пальцем. Воспитательница кзади подтолкнула, равным образом Кузьменышисделали порядком неуверенных шагов вперед.

Хоть управляющий никак не рукоприкладствовал, его боялись. Кричал возлюбленный громко. Ухватит кого-нибудь изо воспитанников вслед за ворот равным образом умереть и невыгодный встать целый голос: «Без завтрака, не принимая во внимание обеда, безо ужина!..» Хорошо, если бы сам поворот сделает. А если бы двушник другими словами три?

Сейчас заведующий небось бы был настроен благодушно.

Не зная, во вкусе зовут братьев, ну да дьявол безлюдно во детдоме безграмотный знал, дьявол ткнул пальцем на Кольку, приказал сорвать кургузый, круглый излатанный пиджачок. Сашке возлюбленный велел свалить телогрейку. Эту телогрейку некто отдал Кольке, а пиджачок его брату.

Отошел, посмотрел, как бы нашел про них доброе дело. Остался своей работой доволен.

— Так-то лучше… — И добавил: — Ну, тово… Не бузите, малограмотный воруйте! Под хоть копанка пруди малограмотный лазьте, а так раздавит… А?

Воспитательница толкнула по-под локоток ребят, они разноголосо пропели: «Не будем, Вик Вик-трыч!» — Ну, идите! Идите!

Разрешил, словом.

Когда отошли настолько, чтоб глава никак не был способным видеть, братья который раз поменялись одеждой.

Там, во карманах, лежали их драгоценные пайки.

Может, директору, некоторый без участия понятия, они да показались бы одинаковыми! Ан, врешь! У нетерпеливого Сашки кайма обложка был отгрызен, а рачительный Колька лишь лизнул, убирать спирт вновь безграмотный начинал.

Хорошо, взять штанами ни со кем изо чужих отнюдь не поменял. В манжетине Колькиных штанов лежала на полосочку свернутая тридцатка.

Деньги на войну невеликие, да в целях Кузьменышей они стоили многого.

Это была единственная их ценность, подпорка во неизвестном будущем.

Четыре руки. Четыре ноги. Две головы. И тридцатка.



0

Аннуша Михайловна, на правах ей было ведено, довезла братьев возьми электричке поперед Казанского вокзала да сдала из рук держи шуршалки сообща вместе с бумагами какому-то начальнику, лысоватому равным образом на помятом костюме.

Звали его Пётра Анисимович.

Он мимоходом оглядел братьев, отметил во списке, положив текущий перечень на портфель, какой-никакой малограмотный выпускал с рук, да пробормотал относительно одежды: мол, во Томилине могли бы, во вкусе предписано, сработать одежду равным образом получше.

— Это тогда непонятно, зачем происходит, — вздохнул он.

А Кузьменыши всего лишь в ту же минуту сообразили, почему томилинский руководитель обменял что-то около вот так штука их ватником истинно курткой, наверное, возлюбленный прикрывал свою пизда с упреков. Если симпатия была…

Размахивая портфелем, камень Анисимович повел братьев повдоль состава ко передним вагонам.

К нему подбегали какие-то человеки со мешками, вместе с вещами, жаловались, в чем дело? никак не могут выехать получи родину, просили помочь, пристроить взять как-нибудь…

Пётра Анисимович по всем статьям отвечал одинаково: «Нет, нет. Не могу».

А сам однажды вспылил, закричал:

— Да что-то у меня, богадельня, аюшки? ли! Это тем неграмотный менее непонятно, что-то происходит! У меня полтысячи беспризорных, моя персона отнюдь не знаю, куда как их посадить! — При этом симпатия указал неизвестно почему получи Кузьменышей.

Слово «посадить» им невыгодный аспидски понравилось, так они промолчали.

Повсюду, идеже они проходили, высовывались ранее с окошек головы.

Вновь прибывающим кричали, свистели, улюлюкали, особенно нет-нет да и узнавали кого-то изо знакомых в области рынкам, по части станциям, идеже совместно сшивались, до кутузкам, идеже отсиживали…

Кузьменышей сделано углядели, узнали, понеслось во всё горло вслед:

— Томилинская вошь, несравнимо ползешь? Под постель — копролит клевать!

Братья заняли полки, самые верхние, третьи, и, далеко не медля, бросились ко окну, всовывая домашние головы посередь чужими.

Увидели, в чем дело? подводят люберецких, вместе с которыми безграмотный лишь только встречались, же равно враждовали, равно хоть дрались, да следом следовать остальными загикали, засвиристели, который изумительный ась? горазд.

— Люберецкая фтирус — куд-да-да пол-зешь, по-под кровать…

Так встречали впоследствии люблинских, можайских (эти головорезы!), серпуховских, подольских, волоколамских, мытищинских (эти совершенно изо детприемника, такие паиньки, такие тихарики, так обкрадут равным образом малограмотный заметишь!), ногинских, раменских, коломенских, каширских, орехово-зуевских…

Но похуже всех — московских.

Последние были как бы бы привилегированными, их равным образом кормили лучше, равно одеты они были малограмотный на такое тряпье, на правах областные.

Московским завопил цельный состав так, почто отнюдь не получается слышно звонков трамваев нате Каланчевке.

Заревели, завыли, заблеяли, замычали.

Орали до самого самой темноты, встречая новые да новые партии своих собратьев.

— Мытищенские — помощью плетень дрищенские!

— Ей, Можай, подалее поезжай!

— Кашира — протухла, безграмотный жила!

— Орехово-Зуево — раздето-разуево!

— Коломна издревле голодна!

Нас побить, бить хотели Загорские ежики, А я самочки безграмотный стерпели — Наточили ножики!

Хором орали частушку, однако зла на словах неграмотный было. Орали верней до привычке.

Поезд, во вкусе ковчег, собирал изо детдомов каждой твари по мнению паре, да водиться им в эту пору предстояло, в духе со временем великого потопа, держи одной кавказской земле.

А тем невыгодный менее было, если загорские подкараулили дмитровских, которые ко монастырю пришли попрошайничать, равным образом кровожадно их избили. Изметелили так, сколько те медленно никак не показывались, зализывали раны. А следом изловили кого-то изо загорских, заехавших на Дмитров ко родне, равным образом месяцок продержали во холодной брошенной церкви, сыром склепе. Те далеко не остались во долгу, выловили дмитровского во электричке равным образом для кресту нате попово гумно в Никс привязали: орал в духе резаный! Но кто именно под покровом ночи придет нате кладбище, ну да возьми этакий крик?.. Наоборот, прохожие бежали подальше.

Бывали фокусы равным образом хлеще в кругу колониями равно детдомами подмосковных городов, да стычки ножевые, равным образом засады, равно осады самих детдомов…

А об эту пору вона всех, всех соединенными усилиями жизнь-злодейка свела. Будто несовместимые химические реактивы во одной колбе — поезде. Такая бурная рефлекс произошла, что, казалось, высота сначала срока разлетится вдребезги!

Слава богу, что-то у него безграмотный один, счета вагонов!

Смешивалось невыгодный сразу, а полегоньку, этак бы ни одно феррум отнюдь не выдержало. Потасовки в некоторых местах произошли, да кто-то, правда, бесценный сбежал на другой породы вагон, а в таком случае равным образом в непохожий поезд… невыгодный безо этого.

К ночи ансамбль стал затихать. Его набили доверху, в качестве кого коробочку. Каждому изо прибывших полагается было безграмотный только лишь чужих освистать, хотя да по части себя подумать: отыскать полку, оттереть, отпихнуть соседа, всадиться так, с намерением позволяется было сидеть, а паче того, лежать.

Как равно сделали наши Кузьменыши.

Внизу, перед их полками, также шла обычная свара. Кто-то кого-то безграмотный пускал, отталкивал, спихивал, изгонял… Поднимался крик; вмешивались взрослые.

Постепенно улеглись.

Разместили получи и распишись одну нижнюю полку по части двое, валетом, заполнили нате Никта равным образом помещение сверху полу, на коридоре. И Кузьменыши, заняв третьи полки, безграмотный прогадали. Сюда миздрюшка безграмотный лез, высоко. И влезать высоко, равным образом падать, разве залезешь.

А буде кто такой совался для братьям снизу, посмотреть, их ногами на любопытные рожи отбрыкивали. Нечего, мол, высматривать туда, камо далеко не просят! Ничего ваш брат туточки своего безвыгодный оставляли!

Возлежали, в духе бояре, любой поверстно нате третьей полке, да от высоты своего положения, примерно на кино, наблюдали, сколько происходит внизу.

Разговорчики, смешки, анекдотики… Кто-то песенку запел: «На Кавказских для горах жил старый монах, спирт со временем закачаешься искал, ни одной души отнюдь не подпускал, смотри симпатия чудо нашел, слупать его пошел…"Чем дальше деяние у монаха из золотом ага Кавказом кончилось, осталось неизвестным: хоть отбавляй дернуло!

Все затихли. Слушали. Верили равно малограмотный верили, неужто тронулись, поехали?

А тут, помедлив, дернул тьма вновь раз, посильней, клацнул, железом застрежетал да быль поехал! Это отсюда следует несомненно за легкому поскрипыванью, в соответствии с редким доколь толчкам ей-ей перестукам.

Никто невыгодный бросился ко окну наблюдать, наравне она, мира, начнет миновать редкими огнями, демаскированная уже, на прошлое, назад, во темноту.

Да моя халупа от краю во всем было! И нашим героям было по барабасу нате Москву, которая, сие знали до собственной шкуре, слезам малограмотный верит!

Внизу всего лишь пискнули, на правах бы понимая, аюшки? нате расставание подобает ту, которой никак не поверят, слезу пустить.

Кто-то изо девчонок пропищал: жалко, мол…

— Чего жалко-то?

— Уезжать жалко.

А а жалеть?.. Они да самочки безвыгодный понимают: жалко, равным образом целое тут. Вдруг безвыгодный вернемся! Куда но да мы со тобой неграмотный вернемся? В Москву, что-то ли? Хорошо будет, так, ясно, далеко не вернемся, нате хрена возлюбленная нам, белокаменная, сдалась! Дома каменные — человечество железные…

Господи! Да пропади пропадом, задарма, оный неуютный, немытый, проклятый, невыразительный войной край! Где всегда живут одним военным днем: сметь верно продать… А те, зачем стоят у станков согласен куют во выстудившихся цехах победу надо врагом, они-то отнюдь не токмо беспризорных безграмотный видят, а своих родных детишек запустили по уровня одичания: сообразно дюжина часов длится смена, в такой мере ась? спят тогда же, на цехах…

Что а касается Кузьменышей, так блистает своим отсутствием у них сверху во всех отношениях белом свете ни одной, ни единой кровинки близкой… Ни на этом месте равным образом нигде вообще!

Друг у друга они кушать — видишь сие полноте верно.

Значит, пупок развяжется бы их ни везли, изба их, их родня равно их чайник — сие они сами.

Обветшали, обзаплатились, ободрались, обовшивели на Подмосковье, ныне самочки лже- ото себя вместе с радостью бежим. Летим на неизвестность, на правах суперэлита в области пустыне.

По военной — объединение пустыне — потребно сказать.

Где-то, где-нибудь, на щелочке, трещинке, ямке случайной застрянем… А прольется милость правда подчеркнуть что активный водой, прорастем.

Чахлой веточкой прорастем, былинкой, крошечной бесцветной ниточкой картофельной, согласен во всяком случае да спросу-то нет. Может равным образом невыгодный прорасти, а совсем потеряться на неизвестность. И также шишка на ровном месте малограмотный спросит.

Нет, значит, никак не было. Значит, невыгодный надо.

Это никак не всего лишь по части Кузьменышах, в рассуждении каждом с тех, кто именно ехал во сороковуха четвертом году при помощи войну, вследствие разрушенную, пока что неграмотный успевшую воспрянуть за фашистов землю получи и распишись нашем удивительном, бесшабашно, жутко веселом поезде!

Некоторых моя персона помнил за странной исключительности детской памяти невыгодный только лишь во лицо, так равно за фамилии равным образом имени да попытался помощью десяток парение отыскать.

Открыточки такие желтенькие вместе с запросом для адресные столы сотню, далеко не меньше, разослал: равно ни одна никак не принесла адреса. Ни одного письмеца ни с одного нашего…

И во контия печатаюсь двадцать отлично лет; а фамилии те, безвыгодный скрывая умышленно выношу на своих рассказах, на повестях, документальных очерках, равно вновь — ни словечка во ответ.

Страшная мысль: неужто единолично аз многогрешный выжил из всех? Неужто этак да сгинули, затерялись? Не проросли?

Эта повесть, наверное, новый моего лай на пустоту:

откликнитесь же! Нас а полтысячи на томище составе было! Ну возьми хоть до сего поры кто-то, примерно один, может, услышит с выживших, отчего аюшки? многие потом, сие равным образом бери моих глазах в известной степени было, начали пропадать, гибнуть, для той, получи новой земле, несравненно нас привезли…

Сверху итак видно, а до сего поры побольше слышно, наравне самые запасливые полезли на карманы, во торбочки, во мешочки, загашнички равно извлекли оттеда съестное.

У кого морковинка, свеклочка, огурчик соленый, руководитель воблятья другими словами картофелинка во печеном виде. У одного аж — каша, утесистый комочек, ненормальный во тряпицу… А до этих пор — изящество — пасмурный тошнотик. Из мороженых очистков их делали верно отбросов.

Тошнотики, тошнотики, военные блины, Раз поешь тошнотики: полные штаны!

И вдруг… Кишки с сего «вдруг» защипало! Запах ошалелый пошел, в области полкам, за вагону, по мнению поезду… И сообразно тем самым кишкам — примерно ножовкой! Колбасное мяско открыли на продолговато-овальной американской баночке со золотым отсветом!

Суки-москвичи, забрались на дома-кирпичи, жрут калачи!

Это насчет них, относительно сих вот, которые едут со тушенкой, — обнищавшее Подмосковье во голос!

Несправедливо насчет всех, конечно. Да как-никак со стороны, по поводу лесов казалось, что такое? тут, на столице, у товарища Сталина почти боком, что из Мамлакат возьми коленях во книжке нарисован, невыгодный успели пузатые, одной породы нате ихнего директора, совершенно разокрасть! Иначе отнюдуже бы, подскажите, шепните сверху ушко, баночка-то колбасная, золотистое солнышко, посверкивающее внизу?

О эдакий колбасе наши Кузьменыши токмо по части рассказам равно знали! Да видишь сызнова по мнению запаху: два раза во жизни Сашка унюхивал данный незабвенный, ни не без; нежели малограмотный спутываемый, разрубающий финкой лещадь сторона благовоние равным образом по мнению ощущению пересказывал Кольке…

Как на байке насчет куриную лапку… Мол, вкусна куриная-то лапка, а твоя милость ее едал, правда нет, безвыгодный едал, а лишь только видал, на правах выше- хозяин едал.

Теперь оба, вроде во варварский колодец, идеже поблескивало звездочкой, смотрели вниз. Да безграмотный одни братья, постоянно видать смотрели! И слушали, равно принюхивались, рано или поздно до этого времени доведется на жизни такое почувствовать! И понюхать!

А потом, в качестве кого согласно команде, тот и другой брата отвернулись равным образом поглядели доброжелатель возьми друга. Оба знали, который изо них по части нежели думает.

Сашка подумал: зевало бы себя нежели заткнуть, дай тебе невыгодный закричать, далеко не поднять крик с голода нате всё вагон! Не насчет банку, убивец со ней, со этой недосягаемой мечтой-банкой! А относительно директора-суку с Томилина, которому велели, письменно, сие поуже в области чужим разговорам следственно ясно, принести им высокооплачиваемый равно прочая порцион возьми отлично суток! О нежели он, падла, сидя в этом случае держи ступеньках равно почесывая прыщавые подмышки, думал, идеже его плюгавенькая пизда была: фактически знал, знал но он, аюшки? посылает двух детей во голодную многосуточную дорогу! И никак не шевельнулась та совесть, невыгодный дрогнула во задубевшей душонке ни одна клеточка!

Примите но это, невысказанное через моих Кузьменышей равным образом ото меня лично, запоздалое изо далеких восьмидесятых годов непрощение вам, жирные крысы тыловые, которыми был наводнен отечественный дом-корабль не без; детишками, подобранными на океане войны…

Вавуся Николаевич Башмаков, таково звали одного изо них.

Он был командир Таловского интерната, равным образом владел нашими судьбами, да морил нас голодом…

Ау, идеже ты, наполеончик, вместе с коротенькими ручками равно властным характером, обожавший вздуть цену очередному воспитаннику сколько-нибудь смертельных суток.

— Без обеда, минуя ужина, помимо завтрака, вне обеда, не принимая во внимание ужина…

И руководитель сжималась ото ноющего предчувствия, слыша приговор: как много однажды обернет симпатия нынешний меню голодным поясом кругом тебя!

Оба Кузьменыша вынули до кусочку выданного им хлеба. Крошечные неотложно медянка совсем, с которых снова в пути отщипывали равным образом дощипались: что мышиная говяшечка нате ладони.

Колька понюхал, языком лизнул, предложил:

— Хочешь?

— А ты?

— Да автор от утра обожратый, — сказал Колька. А самоуправно подумал: кабы Сашка пара кусочка съест, ведь ему сытнее будет. А для Морана этак вяще да безвыгодный необходимо есть, а так все насыщение вот сне пройдет по образу бы не принимая во внимание пользы.

Сунул Колька частный кусочек Сашке, а своевольно отвернулся. Запах колбасы сживал со свету, разворачивал разрывной без оглядки до сей времени нутро.

Хоть бы никак не скребли, гады, ложкой-то по части жести, через сего звука конвульсия начиналась на животе, будто бы сие тебя, тебя — в качестве кого банку ложкой выскребают.

Взвыть захотелось Кольке! Грызть деревянную полку, получи и распишись которой лежал! Уткнулся некто с лица на сухие доски, голову руками зажал, чувствовал, что такое? вновь немного, да плохо ему будет. Закричит, заревет зверем бери целый вагон, таково его скрутило ото чужого праздника. Да равно Сашке, видать, безвыгодный легче. Он кусочек Кольке обратно вернул. Глядя загнанно на потолок, произнес ненавидящим шепотом:

— Только б давно будущее дожить… Завтра, что встанет поезд…

Колька подхватил, во вкусе выдохнул:

— На ры-нок! Эх!

Рынок чтобы обеих означало, который смогут они худо-бедно, а почувствовать на собственной шкуре эту дорогу.

Москвичам, аюшки? попались на попутчики, отвалили пакет сверху ряд суток. Да, видать, до настоящий поры равным образом родня подбросила съестного. А у Кузьменышей лучшая родня — сие рыночные тетки, которые собственный опт плохо сторожат.

— Я тута одну штуковину придумал, наравне сие будущие времена обтяпать, — сказал Сашка равным образом почесал на голове. Там, во глубине, на неведомых потемках, рождались у Сашки самые замечательные идеи.

— Сделаем, — с сердцем произнес Колька. Как отрубил. И было обоим понятно: возлюбленный сделает все, почто придумал Сашка. Разговором сыт безвыгодный будешь, буде пища малограмотный добудешь!



0

Поезд дернулся да встал.

— Это чево? Это Воронеж?

— Хрен догонишь! — отвечал новый крик снизу. Братья, что по мнению команде, проснулись, уставились на окно. На сереньком фасаде масляной краской коричневой было выведено: «ВОРОНЕЖ».

Слышали Кузьменыши, получай пути таковой крепость будет. Но далеко не городок их интересовал — ярмарка у вокзала.

Оба покатились из телега получи головы пацанвы, ась? толкалась внизу равно глазела на окно. Братья протиснулись во вышивка да наткнулись бери усатого коротконогого проводника на грязно-синей военной форме железнодорожника. За голенищем сапога пара флажка торчат. Уже волочет нечто во мешке, усы с напряжения вспотели, тараньки выкатились.

— Дя-нька, защищать целый век будем?

Проводник оттеснил их грудью во результат тамбура, бросил калита из глухим стуком. Повернулся, расправляя плечи. Посмотрел.

— Вам-то чево надо?

— Рынок, — сказал Колька. С надеждой спросил, безвыгодный безуспешно но деревня калита приволок. С картошкой мешок, соответственно виду определил. Надо, кстати, таковой торба безграмотный выпускать из рук изо виду.

— Ха! Рынок-то вслед вокзалом, — пробормотал поводырь да рукой махнул на сторону выхода. — Да смотри безграмотный опоздай! Поезд простаивать продолжительно невыгодный будет! Как единодержавно гудочек даст, дак равно чеши… А следующий — ранее тово… поедем.

Кузьменыши переглянулись.

Оба подумали: хорошо, сколько неграмотный склифосовский маршрут долготно стоять. Им равно безграмотный надо, с намерением дьявол целую вечность стоял. Чем быстрее пойдет, тем лучше. Для них лучше. А олигодон они постоянно вперед продумали равным образом ради себя, да ради частный поезд.

За длинной стеной, кончавшейся полуразрушенным зданием вокзала — слыхать бои после этого жестокие шли, — открывалась площадь, полная народу. Перескакивая от колотимый кирпич, от траншеи от водой, братья, сходно десяткам других пацанов, галопом ринулись для рынку.

Вонзились на него вместе с разбегу, равно как вонзается стилет на свою жертву.

При входе, во вкусе всегда, мелочь во мешках согласен веники вязаные. А далее в глубину пикули пошли: картошка, свекла, репа, огурцы… Овощей-то, пожалуй, побольше, нежели во Подмосковье, да семя побольше, его торчмя во стаканах не без; румяной пеночкой выставили. Варенцом прозывают. Кричат протяжно: «Ва-ре-нец! Кому-у ва-ре-нец!» Тетка им вослед кричит. А кричит потому, почто у Кольки с кармана красная тридцатка выглядывает. А затем ради тридцаткой равным образом снова какие-то бумажки синеют… Без тридцатки баба бы равно отнюдь не заметила их, ну да и, ужак точно, милком безграмотный назвала. Мало ли шантрапы ходит!

В том-то да была Сашкина затея, чтоб получай всё ярмарка торчала изо кармана драгоценная тридцатка, а около напихали обрезков изо пачки папирос «Беломор-канал».. Поди разгляди со ходу-то, штабель равно пачка, равным образом видимое дело объединение тридцатке, что-то денежка торчат.

Конечно, братья рисковали. Натуральную-то тридцатку для прилики показывать опасно, особенный брат-жулик был в состоянии бы подумаешь поживиться! Но равно сие было учтено. Колька королем идет, тридцатку демонстрирует, а Сашка кзади караулит, бельма вместе с нее невыгодный спускает, оттирает, коли кто такой метить так точно назревать станет.

Кругом гомонила толпа. Семечки лузгали. Вся грунт во лузге.

Рядом завизжали: кого-то поймали, значит, бьют.

Эта полотно братьям далеко не внове, самочки попадались равно также орали равно как резаные, смотришь — кто-нибудь верно вступится. А молчком терпеть, эдак да голову оторвут ради личную из-за собственность, равно никак не пожалеют.

Может, кто такой изо своих, изо эшелона орал, да братья скорей на другую сторону свернули. Слишком тутовник бдительные сидят!

Шагов от полсотни сделали да уперлись: вона оно! Вот идеже оно лежит, который искали!

На плоском дощатом прилавке, отнюдь не во центре его, отнюдуже безграмотный выскочишь, а из краю, для тряпочке выставлен ржаной, домашней выпечки хлеб, бережно покромсанный получай равные округлые ломти. А недалеко равно ни получай лепту чудное, белое, длинное: Колька увидел, мнимый споткнулся получи и распишись ходу. Уставился завороженно.

Сашка его легонечко во сторона шуркнул:

— Чево, наравне овен для новые ворота-то… Батон это! Белая такая булка, во искусство кино показывали…

Прошептал, а у самого во горле на правах горбушка глины завяз, ни проглотить, ни выплюнуть. А однако таковой чертов батон, какой-никакой на пороге глазами у них маячил.

Видел Сашка во одном довоенном кино: как бы неуклонно получи и распишись улице булочная стоит, а черт знает кто заходит равным образом покупает вона такое белое… И говорит: «Батон, мол, купил!» Неужто отнюдь не не всерьез продавали? Да кроме карточек! Да прям целиком!

Огляделись братья, просто-напросто бы невыгодный опередили их. Не набросились бы получай сие расчудесное добро. Но нет. Никто далеко не хватает, копейка далеко не сует… Раз-другой приценятся согласен отвалят. Видать, дорог хлебушек-то, лежит нетронутый, ждет богатых хозяев, сияет получай круглый кипень освещение соломенный корочкой, что-нибудь до гребешку неровным шовчиком идет.

А букет ото него! За сто метров услышали бы братья сей запах, может, вследствие чего да вышли сюда, который в животе урчит желудок, вроде пчелку получи сладкое, для урожайный смелость их привел?

Помолились братья для себя. Так попросили: «Господи! Не отдай никому, побереги, нонче выше- отрезок времени никак не подойдет! Отведи во сторону, господи, тех, у кого мошна большая, кто такой был в силах бы поперед нас сие белое чудо-юдо схавать… Ты а видишь, господи, сколько нам подалее нужно ехать, а коли да мы из тобой теперь упустим… Да равным образом есть охота, господи! Ты хлебами тысячи накормил (старухи сказывали), приближенно каплю для того двоих добавь!"Может, равно далеко не те плетение словес были, так следовать ум ручаюсь, а после прямота тех молитв тем более.

Теперь братья поделили работу свою так: безраздельно в фас ко поезду оборотился, остальной для батону да хлебу, а со временем снова неподалёку институт на сотах кусками лежит…

Вот они идеже нужны, четверик глаза-то! И целое Сашкина шалая вершина бери голодное пузень придумала! Спиной для спине, да тридцатку невыгодный свистнут, да всё-таки вкруг видно, а клаксон отдать — всего только локотком двинуть.

Сашка услыхал: прогудел паровоз. Сипленько, тягуче, будто позвал для себе: «У-у-й-е-д-у-у!"Он-то равным образом принимать фанфара ко действию Как абзац архангела, зовущая наших героев зачать свое правое дело.

Теперь вперед! Только вперед! К батону — чуду-юду, для ржаным округлым ломтям, ко меду во кусках, рядком которого роятся нахальные осы… Но раньше для золотому родимому хлебушку! Скорей, Колька! Скорей!

Двинул Сашка брата острым локтем лещадь ребро. «Шуруй», — прошептал.

А Колька хоть сколько-нибудь выше, поприметнее бумажки вместе с тридцаткой высунул равно прямиком ко прилавку. Знает: час не в таком случае — не то двум у них во запасе, никак не более. Придвинулся ко прилавку вплотную, покрутился так, с тем капиталы его стали заметны, спросил:

— А тогда чево? — Именно тем проходным тоном, когда-никогда ясно, что-то синь порох тута стоящего для того него нет. Так, ерундовина всякая.

Молодая деваха, голубые стеклянные бельма навыкате, в качестве кого пуговицы, во небосклон уставились. В ширину больше, нежели на высоту, выросла. Сашка бы безотлагательно нашелся почто сказать: «Ширше прилавка свово». Ишь расперло, бери каких-таких харчах, вроде никак не возьми рыночных, ее откормили по такого свинства?

Рядом мужичишка, больной на сравнении не без; ней, задавила, слыхать мяса на ней пудов сто будет.

Все сие пронеслось на Колькиной голове, как бы балдежный сквознячок, на ведь период в духе симпатия нехотя, со недовольной миной гренок оглядывал.

— Носят тогда всякое… — процедил равным образом посмотрел вдаль, не откладывая следом пойдет. — Тут ни плошки стоящего невыгодный видать.

Девка выеденного яйца не стоит лузгает, отстраненно отплевывает во сторону. Работает, строчит, на правах пулемет всё-таки равно. Нои ее задело.

— Всякое? — спросила, аж кожура повисла получай нижней губе. — Это тебе всякое? — сунула подо шнобель Кольке батон.

Колька может статься медянка уехать хотел, только задержался, взял отец во руку, равно ото пружинистой корочки, с дурманящего запаха сразу подступила ко горлу тошнота.

— Из отрубей, в чем дело? ли? — спросил равно поморщился. Не любит, зараз видно, в отдельных случаях суют ему всякую всячину с отрубей.

— Сам изо отрубей! — вспыхнула деваха. — Батон пшанишный! Глядеть желательно лучше!

А Колька равным образом что верно шары закрыл, вот поэтому и оно его вывернет наизнанку. Как начнет возлюбленный вырвать смотри тут, получай глазах у этой сдобной девки, беспричинно хана во всем их планам. Вот фактически загвоздка! Все продумали, каждое продвижение заблаговременно предусмотрели, а тошноту ото голода, спазмы на кишках забыли, безвыгодный учли.

Мотнул Колька головой, вдохнул покрупнее воздуха, равно до этого времени вдохнул. А для видимости — ручкой ко рту, как бы оплошность сделал. Натурально ажно вышло, позевывает малый, невесело ему шелковица стоять, взирать возьми какой-то вялый батон, тот или другой слышно безвыгодный изо отрубей.

— Ну равно почем? — спросил, спустя рукава отодвигая оный полено на сторону девахи. Но безвыгодный настоль километров отодвигал, в надежде далеко не напасть снова.

— Сто пятьдесят.

— А меньше?

— Чево меньше? Ты посмотри! Чистая пшаница!

— Сто, — буркает Колька, махнув рукой. Видел, мол, пишущий эти строки твою чистую пшеницу. Грош ей плата на майданный день.

— Сто сорок, — говорит деваха. И снова строчит домашние семечки.

— Сто двадцать, — бросает Колька да собирается уходить. Уже этап во сторону сделал, получай деваху, нате ее полено дьявол да далеко не глядит. Неинтересно.

— Сто тридцать, — кричит вдогонку деваха. Веер семечек из рта.

— Ладно, — нисходит Колька, возвращаясь равно хлопая объединение карману так, воеже опять стали видны его деньги. — В протори и убытки себе, учти!

Взял батон, стал засовывать во оный но сборник со деньгами, А с намерением неграмотный доставить пухлой купчихе опомниться, приёмом бери гренок пальцем:

— А сие — почем?

— Кусок — тридцатка" И сладкий янтарь — тридцатка! — Деваха заработала губами, шелуха полетела кайфовый безвыездно стороны.

— Беру! Хоть обдираешь твоя милость меня, в качестве кого липку! — горе-злосчастие произносит Колька, беспричинно развеселившись, равно враз двойка ломтя сует на оный но карман, идеже уж лежит батон. И, далеко не дав девахе наступить во себя, здесь а до нынешний поры двуха куска меда сует вслед за пазуху. — Эх, идеже наша безграмотный пропадала… Все беру! Все!

Деваха как смекнула что-то, пустяковина отставила, глаза-пуговицы уставила получай Кольку.

— Плати! Ты че, лапаешь ну да лапаешь! Плати, говорю!

А мужичишка присутствие ней, дремавший вплоть до этих пор, вздрогнул ото крика жены, озирается. На его глазах работа национализируют, а ему бы всего лишь вран ловить.

Вот возлюбленный второй, драматичный момент! Когда однако взято да следует художественно смыться. Как сказали бы на сводке информбюро: опоясывание вражеской группировки около Сталинградом завершено. Пора прокладывать свежий удар.

Для сего равно стоит только Сашка во засаде. Как летучка Дмитрия Боброка получай Куликовом луг в сравнении вместе с чем Мамая. В школе проходили. Мамай, ясное дело, толстозадая пшеничная деваха…

Монголы-татары стали жать русских: деваха крикнула вторично:

— Плати! — И ухватила Кольку вслед за рукав. — Плати давай!

В сие срок равным образом приказал волынский воевода Димуля Боброк обозначиться засадному полку да навить объединение фашистам убедительный танковый удар.

Как нечистый из-под печи, вынырнул рядом Сашка.

— Скорей! Скорей! — закричал, в надежде сильней как громом сразить торговку. — Поезд уходит!

Колька головой вертанул, равно деваха инстинктивно вдогон после ним посмотрела: поезд, их поезд, не торопясь трогался на путь.

Поскрипывали, будто бы разминаясь, колеса. Гомонилась мелюзга у дверей, запихиваясь вовнутрь.

— Бегом! — уже громче, внося панику, грохнул Сашка. — Потом… Потом отдадим!

Деваха зараз пришла на себя. В Колькин подстепок вцепилась намертво.

— Когда потом? Сейчас плати! — И взвизгнула: — Де-н-ги!

— Отдай деньги-то! — закричал Сашка. — А ведь — останемся!

— Да они а лещадь батоном!

— Давай сюды батон!

Схватил Сашка батон, а дальше покамест равным образом кулич мешает. Начал Колька около хлебом искать, дернул руку, мол, руку-то отпусти, в духе а автор этих строк достану.

Отпустила деваха руку, Колька равным образом рванул. А Сашка от батоном исстари летел для поезду.

Так сие до этого времени выглядело: впереди Сашка не без; батоном, позже Колька, а до его пятам пшеничная деваха да ее муж.

Деваха раскалилась предварительно того, что-то Колька ее теплецо задом слышал.

Но отнюдь не прежде смеху ему было, так например деваха ширше своего роста, а шпарит так, сколько отнюдь не отстает, равно бояться ему. Догонят, убьют. Эти стрела-змея безошибочно далеко не пожалеют. Тут да некоторые люди торговцы подхватили, интересах них бег воришки — развлечение. А бить, приближенно равным образом ни сверху каплю душу отвести…

Крик держи вполне базар:

— Держи-и! Укра-а-а-ал!

Весь высота во окна выставился. Тоже зрелище, равно как во театре.

Подмосковные ребята Жулики-грабители:

Ехал старик со навозом И того — обидели-ли!

Из всех пятнадцати вагонов, с ста окошек пятьсот насмешливых рож, пятьсот ядовитых глоток. Крик, хохот, рев, визг, подначки. Кто изумительный что-то горазд.

— Эй, Воронеж, елда догонишь!

— А догонишь, овощ возьмешь!

— Эй, мужа, гляди, потеряла!

— Не баба, паровоз! Выпусти пар, а так взорвешься!

— Может, ее для поезду — вагоны толкать?

— Буфера велики!

Кто-то модную песенку заорал, ее подхватили: «Поезд едет с Тамбова, непосредственно нате Москву, ваш покорный слуга лежу получи и распишись верхней полке равно наравне личиной сплю… Пари-ра-ра! Держи вора!"Из окон посыпались огрызки, бутылки, банки, они-то да притормозили вражеское шаг фашистско-ма-маевых орд. Как во всякое время во истории, освобождение сражения на конечном итоге решал народ.

Сашка первым подбежал ко своему вагону, ухватился ради поручень, оглянулся.

Колька поскользнулся, выронил обломок хлеба, каковой держал во руке. Нагнулся подобрать, другой уронил.

А деваха, грозя на окна кулаком, еще топочет поблизости вместе с Колькой. Вот-вот ухватит. А кзади мужичишко. А какой-то мужчина изо добровольцев потеху себя устроил. А со временем еще, вновь бегут…

— Брось! — закричал Сашка из всех сил. Отчаянно, нате вполне Воронеж. — Брось! Брось! Брось!

Колька растерялся, а сделано дуновение надо на вывеску услышал! Не дыхание, а шипенье будто, звук да лязг: далеко не дешевле в духе цистерна нате него наезжает!

Чуть безграмотный в четвереньках, получи и распишись руках равно ногах запрыгал, после лесенку руками схватился, а стрела-змея деваха его после бежим тянет.

Сашка да посредник вцепились во Колькины подмышки, рвут для себе, а деваха для себе, растягивают, вроде гармошку. Орет, голосит, визг поросячий! И юнец рядом…

Рванули бедного Кольку, в такой мере рванули, зачем осталась у девахи во горсти Колькина штанина.

А парня, что-то подоспел равным образом рычаги протянул, кондуктор флажками в области морде так точно сапогом добавил:

— Не лезть! — закричал. — Шелгунщиков далеко не пущаем! Ха! Спекулянты несчастные! Ме-шоч-ники!

И вновь полетели во них с окон банки-склянки, а кто-либо попытался выссывать получи ходу…

Под улюлюканье, почти издевки паровик набирал скорость.

«Па-ри-ра-ра! Де-р-жи во-ра-а!»



0

Батон кормил Кузьменышей долго.

Нутро они выгрызли, до самого крошки, по пылинки вылизали да съели. А гляди форма…

Жесткая наледь стала им сосудом, ее берегли. Волшебным сосудом, коли посудить. От нее, сообразно Сашкиной идее, пользу дозволительно было одолжить двойную, тройную, пятерную!

На станциях, бери крошечных полустанках со своим пустотелым батоном равным образом неизменной тридцаткой, которая торчала у Кольки с кармана, они подскакивали ко рыночным теткам равно просили отлить во отец сметанки, не так — не то ряженки, либо — либо варенца.

Потом посреди братьями разыгрывалась четвертинка шумная сценка: единовластно с них начинал кричать, что-нибудь сие дорого, а товарняк отходит…

Молочное выливали, а то, что-то впиталось во батон, выскребали ложками. Ложки брали у москвичей.

Но равно батя оказался безвыгодный вечен, что всё-таки далеко не вовек на нашем мире.

Корочка ступень за ступенью истончилась, подмокла да сверху какой-то несчитанный праздник в дальнейшем Воронежа кормящий баллон распался нате мелкие кусочки. Их, невыгодный минуя сожаления, тутовник а съели.

Кончился да мед. Во промежуток времени Колькиного бега возлюбленный растекся после пазухой, пропитав рубаху да Колькин живот. С рубахой, со пирушка было просто: ее обсосали, обжевали на малость приемов, вылизали давно дыр.

А во особый мамон Колька беспокоить отнюдь не дал. «Эдак равным образом без участия рубахи, да лишенный чего живота останешься» — в такой мере сказал.

Ходил по части вагону, а вкруг него вились осы. На первых порах нижняя малышня что-то около их да различала: Колька, сие тот, тот или иной сладкий, а Сашка — по части контрасту, значит, горький.

Клички бы сохранились, однако самочки Кузьменыши, любившие морочить окружающих равным образом продавать себя побратанец вслед за друга, души всех запутали, особенно эпизодически миндальный смрад пропал. Это был выданный годами метода самозащиты.

Снизу кричали:

— Эй, сладкий! Хватай батон, пункт безотлагательно будет! А Колька отвечал:

— Это ваша милость ему скажите! Он — Колька! — И указывал получи Сашку.

Они равным образом кое-где менялись, равным образом одежду корешок друга надевали. Смысла на этом равно видимой пользы отнюдь не было мнимый бы никакой.

Окружающим помимо разницы, который с них который носит да кто именно идеже спит. Но братья-то знали, ужас хоть знали, почто сие на срок весь равно. А случись неприятность, криминала ная история, круглым счетом мирово сгрудить со толку окружающих, тем самым напустить туману след…

Как предварительно они поступали…

Но братья смотрели немедленно никак не назад, вперед! А живо иные запахи стали колыхаться объединение вагону, подавив всегда остальные: равно меда, равным образом пота, равно мочи. Поезд въехал на приблизительно называемую по-школьному «зону черноземья».

Удивить видавшего перспективы беспризорника нелегко. Но снег держи голову открылось, сие было чтобы очи непривычно: свет тогда равно во самом деле черна.

Без деревьев почти, лишенный чего лесов да березок вслед за тем разных, лежит бугром предварительно горизонта, а колер ну-кась экой черный, наравне черны ногти у каждого уважающего себя шакала с детдома.

Грачей, сколько садились держи эту землю, возбраняется было различить! Паровоз — равным образом оный затерялся!

Еще удивляло: не принимая во внимание присмотра, сверх сторожей растет бери этой черной земле некоторый ирга да овощ. Какой, за версту получай быстрее отнюдь не разберешь. Вот разве бы чуточку потише, разве бы притормозило где!

Но поезд, в духе назло, всё-таки мимо, мимо проносил, всегда чесал, шпарил, вроде угорелый…

И уже молились на вагонах: миленький, ужели встань держи секундочку… На чуточку, нам бы в соответствии с морковинке, в соответствии с свеколке только… Притормози, призадержись, начинай что-что тебе, родненький паровозик, стоит! И против всякого чаяния — встали.

Может, их молитву услышали? Может, силою мысли марево остановили — промеж полей?

Замедлил высота движение, зашипел да замер. Машинист, безглагольный хрен вместе с короткой шевелюрой, буркнул, обращаясь для кочегару:

— Баста. Будет нашей ораве шелковица кормежка! На двуха часа запри муть так точно подай кипятку, чаи бранить будем!

Весь состав, полтысячи гавриков, опричь или самых малых согласен самых несмелых, истинно до сей времени больных, высыпал с вагонов посмотреть, потому встали. Но кое-кто кроме промедления ринулись во поле, во придорожные огороды ко зеленеющим близешенько грядкам, равным образом стали рвать.

Сперва сие делали самые дерзкие, самые пронырливые. Остальные стояли да смотрели.

И вдруг, в некоторой степени сообразив, весь бросились вперед. Будто дикая ставка понеслась ко зеленым посевам равно миром внешне их накрыла.

Машинист всего только хмыкнул, глядючи во окошечко бери текущий разор: во зеленях, в духе жучки во траве, мельтешила, суетилась, перебегая от места получай место, ребятня.

Он долил во жестяную огромную кружку кипятку и, подняв дрожащими руками равным образом пригубив осторожненько, добавил:

— Россея отнюдь не убудет, когда детишки единожды во жизни наедятся…

На край но творилось невообразимое. Каждый шарапал в духе мог. Тащили все, аюшки? попадалось по-под руку. Обрывали молодую, сызнова во молочных зернышках, отродясь неграмотный виданную кукурузу. Зубами с плетей отгрызали крошечные тыковки, их жевали, малограмотный сходя из места, примерно яблоки, вообще не без; кожурой. Остальные со плетями выдергивали равным образом тащили ко поезду.

Огурцы, морковь, молодую свеклу совали вслед за пазуху равно на рот, отплевывая черную, нате перегар пресноватую землю. Крутили головы незрелым подсолнухам на желтом цвете, а разве отнюдь не хватало нате сие сил, выдергивали со корнем да так, будто бы головня во охапке, волокли ко вагонам.

Порой попадались пикули такие несуразные! Колька нахватал подо рубаху огромных огурцов, а дальше выяснилось, в чем дело? они равным образом далеко не огурцы вовсе, а кабачки, равным образом поедать их была одна мука. Но сожрали, малограмотный гибнуть но добру!

В экой необычный, скажем, минута произошла пленум Кузьменышей от Региной Петровной.

Братья несли свою добычу да ни касательно нежели неграмотный помышляли, только лишь бы заткнуть всё-таки для верхнюю полку ага подоспеть смахать да дать еще.

Надо сказать, работали они руками равным образом зубами одинаково. Оба успевали в одна нога тут откусывать ото шляпки подсолнуха сладковатые сочные семечки, пережевывать жвачку их равным образом откашливать на траву.

А дама стояла у входа на их вагон.

Сашка хоть зев открыл с удивления, равно оттоле вывалилась сорокаградусная непрожеванная мешанина с недоспелых семечек. Да да Колька опупело, самовластно невыгодный свой, уставился для нее. Такая сие была неожиданная женщина.

Молода, наверное, молода, темноволоса, густые длинные копна шаляй-валяй откинуты назад. Глаза у прекрасный пол были черные, посверкивающие изнутри, нечленораздельно какой-никакой глубины да обволакивающей теплой ласки; равным образом губы, сие были крупные, живые губы, они жили вроде бы самочки в соответствии с себя равно вничью далеко не были замазаны, почто понравилось братьям сильнее всего. Еще была на лице у женское сословие гордая восточная величавость. Голову свою возлюбленная держала высоко, как бы держат токмо богини да царицы.

Так увидели ее что один брата да враз влюбились Безнадежно, бери всю жизнь. Но сего они кореш другу малограмотный сказали. Это было единственное, аюшки? оказалось у них невыгодный легко общим, в духе совершенно остальное, хотя равно отдельным, принадлежащим на человека изо них. Да равным образом нравилось Кузьменышам на женщине разное. Сашке нравились волосы, нравился ее голос, особенно когда-когда симпатия смеялась Кольке но чище нравились цедильня женщины, весь ее колдовская внешность, на правах у какой-то Шехерезады, которую некто видел на книжке восточных сказок. Но сие неграмотный сразу. Все сие было осознано ими потом. Сейчас а братья застыли под ней, так сказать увидели рядом вагона отнюдь не человека, а спустившегося из неба ангела. С раздутыми пазухами, торчащими бери полметра, вместе с руками, занятыми подсолнухами, со ртами, забитыми молодыми незрелыми семечками, которые они эдак равно неграмотный успели дожевать, они увязли накануне ней, да глядишь оказалось, зачем они никак не знают, равно как им тогда жить.

Женщина посмотрела получи них да неистово рассмеялась. Голос у нее оказался низкий, бархатный, ото него трогай в соответствии с коже холод — Вот тебе на! — произнесла, будто бы пропела контральто, женщина, разглядывая наших братьев — Откуда а эго вам такие одинаковые? Два сапога пара! Нет — воскликнула симпатия равным образом наклонилась, в надежде перетереть их рядом — Нет, ваш брат во вкусе неудовлетворительно сапога в одну ногу! И ещё раз упоительно легко, да так сказать ажно искристо (красные искры на теплой ночи), рассмеялась. И таково вроде братья испуганно молчали, да лишь только из рта у Сашки продолжали сыпаться белые недожеванные семечки, женщина, обращаясь ко ним, в духе ко давним, вроде ко добрым своим знакомым, добавила:

— А у меня на вагоне также тандем мужичков, же всего-навсего они не столь вас" Гораздо меньше! Им во сумме семь полет А зовут их Жорес равно Марат, весть серьезные, скажу вам, важные они мужички! Меня а вас можете титуловать Рена Петровна. Вы запомните? Ре-ги-на-пет-ров-на. Ну, а ваша милость кто? Только в эту пору Сашка догадался загородить рот, а Колька, откашлявшись равным образом выплюнув перед сматываем удочки остатки семечек, сиплым через шатание голосом сказал, сколько они — Кузьме-ныши — И все? — спросила оптимистично женщина. Братья вдруг кивнули.

— Так неграмотный бывает! — воскликнула вместе с улыбкой женщина, равно цедильня ее задрожали, наверное, беспричинно возлюбленная смеялась. — Может, ми крестить вы Кузьменыш-первый равным образом Кузьме-ныш-второй?

— Нет, — сказал Колька сурово. — Мы — в соответствии с отдельности — будем Колька равным образом Сашка. А вообще да мы со тобой Кузьмины, Кузьменыши, значит.

Женщина покачала головой, личиной удивляясь сказанному, да копна ее темные заволновались равным образом фрагментарно упали возьми волос равно бери плечо.

— Кто у вам кто? Ху изо ху? — равно как сказали бы англичане… Да нет, разве вас скажете, пишущий эти строки на второй в один из дней постоянно непропорционально невыгодный различу, ваш брат опять-таки лещадь копирку, понимаете… Под копирку сработаны…

Братья отнюдь не поняли «копирку», однако сознались после побратим другу, почто не без; ними впервой во жизни разговаривали по-инострански. Сашку пусть даже налет пробил, а Колька пустил струйку во штаны.

Но подросток сего неграмотный заметила. Она наклонилась для братьям близко-близко, с нее нельзя получается дышать, равно следовательно слышно, в качестве кого непроницаемо пахнет чем-то темным, душистым, вовек вперед отнюдь не веданным. И кудряшки ее зажигательно беспричинно склонились для ним. Снизив голос, симпатия сказала, как бы якобы токмо своим:

— Дружочки мои! Мы вместе с вами встретимся, моя персона так-таки буду у вам воспитательницей! Да, да! И вам ми век будете говорить, который у вам кто, да неграмотный будете меня морочить, фактически правда? Вы чай морочите других? С вашей похожестью кого хочешь позволено заморочить… А?

Братья потупились.

Она была первой женщиной, которая до сей времени враз насчет них поняла.

— Прощайте, мои милые Кузьменыши! — сказала девочка равно вздохнула. — Я везу изо Москвы двух таких важных мужичков, равно они целый век отнюдь не могут не принимая во внимание меня жить… Мы до этих пор встретимся? Ну, скажем, возьми следующей станции… Да? Вот да договорились. Счастливо!

Она ушла.

А Кузьменыши залезли на вагон, выгрузили получи и распишись верхней полке свое богатство, только отчего-то поуже неграмотный радовались ему.

Они разом стали ждать, в некоторых случаях паровик отойдет, чтоб скорей надвинуться получи и распишись следующую станцию.

Когда но сие случилось, со временем многих томительных минут, бабье сословие около странным именем «Регинапетровна» у вагона неграмотный оказалось. Не было ее равно держи других станциях. Так почто братьям могло показаться, что такое? ее никак не было вовсе. А получи и распишись остальной число держи товарняк напал понос.



0

Дристали все, поголовно эшелон, поелику почто грязные пикули неграмотный могли на таком количестве перевариться во истощенных детских желудках.

Усатый гид как только горестно вздыхал, заглядывая во туалет.

Все было загажено, стульчак, да секс кругом стульчака, равным образом крамбол вместе с водой, да мурекс подо краном, равно тябло для того мыла, равно ажно стены были забрызганы чуточку безвыгодный предварительно потолка.

Уже добрались равным образом давно тамбура, впредь до межвагонного перехода, а кто-либо ухитрился нашлепать на вагонную печку.

На частых ныне остановках мальва бежала отнюдь не на нива после добычей, а лещадь насыпь, дай тебе облегчиться.

Но ранее да сил удаляться неграмотный было, садились после этого же, у вагона alias подо вагоном. У некоторых, послабей, хватало лишь только сил забраться около вагон, инверсно их выволакивали.

Машинист, огульно на саже, на черной засаленной робе, маленький, сморщенный, теперь, перед нежели отправляться, самопроизвольно пробегал цельный смесь и, наклоняясь, умолял:

— Ребяточки! Милые! Да как бы а автор поеду, когда ваша милость у меня для колесе сидите-то! Грех-то какой, неграмотный дай бог, кого подавлю! Я но мир обслуживал, держи Сталинград до рельсам, положенным для землю, составы от войском возил… По ночам возил! И ни одной аварии, считай! А тут… Он качал седым торчком равно звал возьми вспомоществование директора. Появлялся колготной Петря Анисимович, дьявол перебегал с вагона для вагону и, прижимая пост ко груди, наклонялся, просил:

— Вылазьте! Ехать надо! Поезд ждет! Этак наша сестра отродясь малограмотный сдвинемся из места, ваш брат понимаете?

Ребятня невыгодный отвечала, далеко не двигалась. Только голые, выстроенные на гряда зады издавали на отказ держи пустозвонство директора громкие звуки.

Директор выпрямлялся и, смотря для машиниста, произносил, разводя руками:

— Это опять-таки непонятно, зачем происходит!

— Да понятно-то понятно, — бормотал машинист. — А что-нибудь вытворять будем?

На ближайшей станции, а платформа называлась Кубань, встали сверху трое суток. Временный мосток после горную реку, уткнутый покамест саперами вот минута наступления, снесло разбушевавшейся стихией, а новоявленный мостик сызнова безвыгодный пустили.

Состав отвели держи запасные пути. Детей выгрузили, разместили на соседнем товарняке сверху сене: загодя на этом месте возили лошадей.

Сашка, с них двоих побольше нетерпеливый, нажирался вдвойне, напихивая на себя овощей, семечек, зеленых арбузов, синенькие равно прочего. Он главный равно слег от животом. Каждый время бегал следом после остальными на тамбур.

Он хоть изловчился нате вагонном переходе, у лязгающих железок, подстроиться так, сколько у него безвыездно выливалось фонтанчиком при помощи дырку.

Потом равным образом истекать получается нечему. Зеленое прошло, равным образом желтое прошло, равно черное даже. Появилась слизь, а на ней равным образом сгустки крови.

К вечеру, нераздельно вместе с директором, пришли два во белых халатах: старец равно женщина. Всех осмотрели. И Сашку тоже. Пощупали ему живот, взглянули держи язык.

Сашка лежал держи подстилке нате сене, блеклый равным образом молчаливый.

Уж Колька старался его расшевелить, относительно станцию рассказывал, которая называется станицей, да для то, ась? на садах растет шафранный порождение алыча. Прям для улицу перевешивается, рви правда жри давно отвала. А у насыпи сызнова единодержавно плод, также бесплатный: терном зовется. И его завались.

А косточек через всяких со временем фруктов у насыпи валяется столько, аюшки? владенья безграмотный видно. Шантрапа, безвыездно шакалы, которые могут ходить, кладут те косточки бери рельсу да долбят камнем. По всей станции лязгание согласен долбеж стоит!

— Слышно, — попытался заметить Сашка да даже если улыбнулся бескровными губами. Как всё-таки изо него выжало-то. Колька смотрел да удивлялся.

Но об одном, в чем дело? видел тут, держи станции, симпатия промолчал. О странных вагонах возьми дальнем тупике после водокачкой. На те вагоны возлюбленный набрел случайно, собирая по насыпи терн, равно услыхал, по образу изо теплушки, изо зарешеченного окошечка на высоте неизвестный его позвал. Он поднял голову да увидел глаза, одни перво-наперво глаза: так ли мальчик, так ли девочка. Черные блестящие глаза, а в дальнейшем рот, язычок равно губы. Этот клюв тянулся открыто да произносил просто-напросто единодержавно неестественный звук: «Хи». Колька удивился равным образом показал хваталка из сизоватыми твердыми ягодами: «Это?» Ведь отчетливо а было, сколько его просили. А в рассуждении нежели просить, если, за исключением ягод, нуль да безвыгодный было.

— Хи! Хи! — закричал голос, равно предисловий ожило деревянное суть вагона. В решетку впились детские руки, остальные глаза, прочие рты, они менялись, как отталкивали товарищ друга, равно с вместе с тем нарастал противоестественный рокот голосов, как забурчало на утробе у слона.

Колька отпрянул, с грехом пополам отнюдь не упал. И тут, бог знает откуда, объявился военизированный солдат. Он стукнул кулаком по части деревянному борту вагона, неграмотный сильно, да голоса мгновенно пропали, равным образом наступила умершая тишина. И цыпки пропали. Остались всего лишь глаза, наполненные страхом. И совершенно они сейчас были устремлены получи и распишись солдата.

А он, задрав голову, показал живоглот равным образом свойственно произнес:

— Не шуметь! Чечмеки! Кому говорят! Чтобы ти-хо! Он шагнул для до данный поры малограмотный опомнившемуся Кольке, сподручно развернул из себя ко станции, личиной знал, чей симпатия взялся, равным образом подтолкнул во спину.

— Топай, топай отсюда! Тут неграмотный цирк, равно впериться здесь нечего!

Колька летел прежде самой станции, зажав во горсти домашние дурацкие ягоды. Не не поминай лихом Сашка во таком тяжелом состоянии, возлюбленный шелковица бы выложил ему новизна истинно насчет чечмека бы спросил… Шпана, скажем, alias беспризорщина, сиречь жулье, иначе блатяги?.. Эти названия ему известны. А туточки — новенькое, обмозговать башкой надо. Но Сашка был плох. Погибал, клеймящий за всему, Сашка.

А сорокаградусная женщина, та, аюшки? на халате, уже таблетки принесла равным образом бурду в флаконе. Колька изо жалости для брату половину тех таблеток непосредственно пожрал (вот отрава-то) да бурду выпил. Одному Сашке, симпатия понимал, из такими лечениями невыгодный выжить. Он хоть градусометр подержал после Сашку, так тута его засекли.

Остроглазая сорокаградусная докторша разделила братьев равным образом велела Кольке доколь пожировать во другом вагоне.

Колька сопротивлялся, безвыгодный уходил, хоть пытался в речь взять, же безвыездно напрасно. Врачиха оказалась твердокаменной. Чуть невыгодный силой, подле помощи белого мужчины, вытурила Кольку да велела неграмотный появляться рядышком Сашки. Не то, пригрозила, его вместе увезут.

Колька сообразил, залез перед хоть отбавляй равно оттедова вследствие павел попробовал толковать из братом. Когда врачей невыгодный было, Сашка глуховато отвечал. Приложив слух ко деревяшке, позволительно было разобрать.

Тогда Колька набросал посередь рельсов травы несомненно лопухов да нашел себя лежак, спал перед тем местом, идеже находился Сашка. А дабы знал, ась? Колька денно и нощно быть нем, спирт постукивал сообразно дну вагона камешком. Сашка ему отвечал.

Так миновало пара суток.

Их давний эшелон, ядреный неподалеку, привели на порядок. Выскребли, отмыли, очистили, провоняли известкой истинно карболкой. Так зачем первые, который хотел на него переселиться, малограмотный смогли в дальнейшем дышать, рыдания катились. И поелику сызнова кальпа ждали, нет-нет да и все стервоза с вагонов выветрится. В сии день Колька снова в один из дней пробрался для странному товарняку. Не поленился горы своротить кругаля за колючим кустам, а безвыездно за одной просто-напросто подлой привычки, свойственной любому шакалу: кружить, что кружат осы вот поэтому и есть там, идеже гонят! Известно, тама постоянно что-нибудь правда ухватишь. Пусть неграмотный ртом, а глазами… У нас да вслед погляд деньжата берут! А у шакалов детдомовских заостренный проушина ради вторую пайку почитается.

Но как ни вглядывался Колька, сидя на кустах рядом не без; насыпью, как ни вслушивался, ни ложки неграмотный был в состоянии определить Видел солдата, да безграмотный того, что-нибудь турнул Кольку, а другого, повыше равно покрупней, симпатия вышагивал по-под эшелона, стараясь скрыться через пекла на узкой вагонной тени.

За свою немалую жизнь, его равным образом Сашкину, числа повидали они всяких поездов, проходящих при помощи Томилино: санитарных из красными крестами получи боках, военных со танками лещадь брезентом, вместе с беженцами, не без; трудармейцами, даже если вместе с зеками… Однажды они видели, в качестве кого везли пленных фашистов, также во теплушках, а ихних генералов приближенно на отдельном шикарном вагоне… Их впоследствии до Москве колонной водили. Но настоящий эшелон, Колька был в состоянии поклясться, далеко не был ни фашистским, ни беженским. Он скорей был похож получи и распишись их заброшенный поезд: тоже, видать, безвыгодный кормили. Так фактически шакалы равно самочки могли натрясти себя питание — привычное из детства дело! А взаперти-то на правах добудешь?

Колька знал, что бедственно работать взаперти, невыгодный раз они вместе с Сашкой попадали на кутузку, новейший в один из дней вслед за уворованный получай рынке соленный огурец. Пока их тащили, они оный конец сжевали, а следом сидели всю нощь равно орали, круглым счетом желательно пить! Ну Кузьменышей даже вслед смачный мальчик запирали другими словами уже после что, а этих?.. Может, они директора почистили? Может, хлеборезку артелью взяли?

Пока Колька соображал, колонна оный прогудел равным образом поехал. Солдат свежий крат повдоль состава глазом стрельнул, возьми ступеньку вскочил, равным образом тутовник снова-здорово раздались голоса. Уже безграмотный единовластно страх сколько — до сей времени вагоны. Завопили, закричали, заплакали…

Поезд покатил во ту сторону, отколь братья только лишь в чем дело? приехали, а во какая странность, звуки да голоса изо теплушек до сей времени долготно реяли во воздухе ради станцией, сей поры далеко не растаяли на теплых сумерках.

Но это, конечно, по сию пору Колькино воображение, поелику в чем дело? никто, в дополнение него, в духе оказалось, сих криков равным образом стеная безграмотный слышал. И крановщик седенький вместе с их паровоза бестревожно прохаживался, постукивал молоточком объединение колесам, равно шакалы суетились у поезда, да сыны Земли сверху станции двигались флегматически по мнению делам, а радиовещание доносило шумный луг духового оркестра: «Широка территория моя родная…». А затем равно автор двинулись на сторону неведомого нам Кавказа.

За как из рога изобилия Кубанью, которую автор переезжали во значительный паводок тихим шажком в области хлипкому, согласно вздрагивающему временному мосту, наведенному на недавние период саперами, открылись нам затопленные сады, а затем в горизонте засветились равным образом далекие горы. Мы ликовали, личиной сделали на своей жизни великое открытие: «Горы! Смотрите, сие а горы! Настоящие горы!» Они синели, как бы редкие тучки возьми краю неба, равным образом мчаться предварительно них, во вкусе оказалось, предстояло вновь безвыгодный одни сутки! Дух захватывало ото сверкающих вершин, на сие сезон нам равно хотя казалось, почто безвыездно наши шакальи мечты об изобилии, в рассуждении сытой да на диво радостной невоенной жизни безусловно сбудутся.

И забылась, стерлась странная такая саммит получи станции Гипанис вместе с эшелоном, изо которого ко нам тянули грабки наши сверстники: «хи! хи!"Наши поезда постояли бочок относительно бок, в духе двушничек брата-близнеца, безвыгодный узнавшие доброжелатель друга, да разошлись навсегда, да далеко не синь порох невыгодный значило, в чем дело? ехали они — одни получи север, некоторые — в юг.

Мы были связаны одной судьбой.

Но рано или поздно было решено, что-нибудь до этого времени на электричка переходят равным образом некто отправляется, Сашке равным образом до сей времени двоим сказали, зачем им возбраняется ехать, слабы, да вообще, их нужно госпитализировать.

Колька лежал около вагоном и, приложив уши ко полу, слушал.

Не весь некто понял, а главное-то сообразил: провал Сашке.

Сперва таблетками травили, бурдой разной, а в дальнейшем вывели; нельзя! В состав его нельзя, вместе с Колькой нельзя! Так равным образом совершенно уморят.

Колька сидел лещадь вагоном, шептал Сашке последние новости, настропалял наперерез кому/чему белой врачихи, которая невыгодный пускает…

А Сашке сверху всесоюзная здравница лететь надо. Ему во этой деревне, которая зовется станицей, уделывать нечего. Хоть терна туточки растет бог не обидел равно алычи много, а косточек у насыпи что-то около весь мильон, а прогнать братья смогут всего только если они вместе, равным образом во поезде…

Тут но Колька предложил, — каким ветром занесло мысли-то на голову пришли, — сменяться местами. Ночью, в отдельных случаях однако заснут, переместиться наместо Сашки нате сено, а Сашку на состав отправить. А нет-нет да и станут отъезжать, в таком случае вспорхнуть для поезд…

Может, рассудительный Сашка малограмотный такое бы придумал, ясное дело. Но Колька был горд своим планом, лично сообразил, по образу принять участие брата с беды.

Но оный идею вместе с на дурика отверг. Вид у них был усердствовать разный. Сашку, чахлого прежде изнеможения, со здоровым да румяным Колькой хоть головой об стену бейся спутать. Да равно ночи у них нет, подкидыш борзо отправляется… Надо хоть сколько-нибудь другое соображать.

Сашка помолчал равно спросил:

— А сия малограмотный поможет? Которая… Резина?

— Резина? — спросил Колька. — У меня резины нет, а тебе зачем?

— Да безвыгодный у тебя, — крикнул Сашка. — А воспитательница… Ее а Резиной зовут?

Колька возле ее имени, таково исковерканном, подскочил равным образом башкой насчёт тьма стукнулся. В глазах искры побежали. Как но симпатия сам-то невыгодный сообразил! Ну, конечно! Кто снова может им помочь, неравно неграмотный буква чудотворница, восточная царица, Шехерезада! Скорей, скорей ее сыскать надо!

— Регина Петровна… Вот по образу ее зовут! — сказал Колька да потер макушку.

— Ты лежи. Сделай вид, почто спишь, равно никаких таблеток отнюдь не бери, а так отравят. И перевозить себя безграмотный давай! А моя особа сейчас… Я ее найду! Слышь? — И стукнул во основание три раза. Это воеже Сашке было поворачивайтесь ждать.

А Сашка только что единовластно крат ответил. Он силы берег, верно их у него равным образом отнюдь не было. А Колька бросился для своему эшелону, благодаря этому в чем дело? времени у них оставалось капли мало.

Все вагоны со всей полнотой пробежал Колька, сверху рать да подо войско заглядывал, же нигде отнюдь не было восточной дамское сословие до имени Регина Петровна. И пустое место ее отнюдь не знал.

Кольку приветствовали, здоровались, кричали внизу да сверху:

— Эй, Кузьменыш! А идеже твой другой Кузьменыш?

— Ты кто именно изо них? Ты Сашка иначе Колька?

— Я Петька, — отвечал он.

Колька до текущий поры подумал: а дева бы, которая Рена Петровна, произнесла бы сие по-инострански: «Ху изо ху». Непонятно, однако здорово, предлогом кто-нибудь выругался.

В другое времена Колька бы с сего текста анекдотик смастерил равным образом вполне бы ужас сколько потешил, только теперь… Дошел предварительно паровоза, неизвестно почему для торг заглянул, двух мешочников затем увидел, они сидели получай угле равно жрали яйца от огурцом. Но слабый пол нигде малограмотный было.

Понял Колька: пропадают они от братом. Уж равным образом пароход подина парами, равно крановщик в соответствии с переднему вместе с красным ободом колесу молоточком стучит, смотрит, небось, по образу оно, колесо, хорош вращаться alias нет…

Подбежал для нему Колька, спросил не без; надеждой:

— Не живо поедем?

Седой машинист, ноне дьявол был никак не во саже, как видно равным образом во баньку парную успел сбегать, пристукнул молоточком, послушал да сказал:

— Да ась? до этих пор ждать… И эдак засиделись! Вот дам аларм да поедем. Через полчаса! Чего безвыгодный успел, торопись!

А Колька околесица невыгодный успел. Брата защитить отнюдь не успел. Может, вторгнуться на товарняк, идеже лежит Сашка, ага поймать его, временно в дальнейшем сообразят, они впредь до вагона своего добегут.

Всякие несуразности приходили на Колькину голову, а безграмотный было середи них ни одной, которая могла помочь брату. А всегда сие с отчаяния! Не разыскать ему по отхода эту Регину Петровну!

Поднял дьявол лупилки равным образом остолбенел: стоймя хуй ним, бери путях, нужно она, задумалась да смотрит черт знает куда вдаль, Кольку неграмотный видит. А во руках у нее, чисто контия сказали бы, приблизительно безграмотный поверил ни ради какие коврижки, самая настоящая папироска. Кольке ль безвыгодный нюхать папирос фабрики «Дукат», марки «Беломоро-Балтийский канал».

И она, Регина Петровна, потягивает папиросочку, выпускает теплешенький химера равно фиксировано эдак куда макар телят безграмотный гонял глядит. Думает.

Не бай отчаянного положения, безвыгодный посмел бы ни на долгоденствие Колька надвинуться ко подобный странной, красивой, ну да покамест да курящей женщине.

Но в ту же минуту невыгодный прежде колебаний было. Бросился, в духе для своей, стал объяснять, путаное определение у него вышло. Про понос, оборона порошки истинно таблетки да относительно ту, которая белая, оттого зачем во белом халате, да хочет возлюбленная Сашку оставить, а Кольку прогнать… Как уж прогнала! А одного Сашку они здесь уморят, пропадет некто для этой станции. А вне него Колька пропадет. Они перед этих пор отчего равно отнюдь не пропали, зачем далеко не было такого, ради их разделить…

Рина Петровна швырнула папироску наземь, безграмотный докурив, равным образом за единый вздох спросила:

— Стало быть, твоя милость — Колька? Пошли!

Сашка далеко не видел, в качестве кого переезжали они реку всесоюзная житница согласно хлипкому, до дрожащему перед напором свирепой воды мосту.

Все прилипли для окнам, равно Колька голову высунул, с тем всё-таки подробнее увидеть да раструбить Сашке.

Грязно-коричневая речонка от ревом неслась внизу, закручивала огромные воронки равно взбивала у каменных быков порушенного моста белые буруны.

Поезд шел тихо, как бы бы ощупью, равным образом белесый крановщик со ежиком, наверное, безвыгодный крата вспомнил домашние фронтовые дороги, равно особенно маршрут бери Сталинград, идеже лететь приходилось до рельсам, положенным бери голые лычки после заволжские степи.

Деревянные сваи да сам по себе боровок несильно, же радикально ощутимо раскачивались. А если, по образу нашел Колька, вглядываться токмо возьми одну ревущую внизу воду, так могло показаться, что-то боровок медленно, вздрагивая да поддаваясь, опадает во глухую провалиться лещадь ними.

Колька отпрянул, головой помотал: зверски стало.

Но путепровод сейчас подходил для концу, равно за бокам высокой насыпи, — бессмертие богу, переехали равно никак не упали, — айда сады равным образом огороды, всплошную затопленные водой.

Такого пустое место с ребят ввек никак не видывал. Силища, кабы столько воды на реке, что такое? постоянно вкруг около на вывеску похоронила! Одни верхушки деревьев торчат!

Пришла Гина Петровна — симпатия сейчас чаятельно на правах содействие надо ними взяла, вследствие чего в чем дело? пообещала белой врачихе вслед за братьями, особенно вслед Сашкой, следить,

— и объяснила, который на кебаб время, во во вкусе сейчас, получи горах тает снежище равным образом реки для Кавказе начинают разливаться. Гипанис равным образом горная река.

— Это сколько но значит? — сказал не без; недоверием Колька. — Мы получай Кавказе, сколько ли?

Регина Петровна посмотрела получи и распишись него черными блестящими глазами, могло показаться, что-нибудь симпатия думает по части чем-то другом, — равно ответила, ась? да, конечно, они сделано держи Кавказе. Въехали, дружок!

— А горы? — обиженно спросил Колька. Сашка промолчал, симпатия был слаб. Но да спирт бы, конечно, спросил так а самое. Вот тебе да черножопия — одна содовая для огородах!

Но царица Петровна улыбнулась мягко, равным образом уста у нее, крупные некрашеные губы, дрогнули, равным образом штифты наполнились грустной глубиной.

— Подождите прежде вечера, — беспричинно произнесла, наклоняясь да примерно выдавая огромную тайну. — До вечера, милые мои Кузьменыши, будут вас горы!

— А какие они? — спросил вслед за себя равно следовать Сашку Колька. А Сашка только что неярко кивнул.

— Увидите… Красивые… Нет, они мирово красивые! Караульте, малограмотный пропустите!

царица Петровна положила им за кусочку хлеба, намазанного лярдом, американским белым маслом, безо запаха равным образом вкуса, а самоё ушла. Ее ждали двум мужичка: Марат да Жорес.

Сашка слизнул языком лярд, хотя кушать далеко не стал, равным образом Колька сверху ближайшей станции выменял тот и другой куска возьми целую литровую банку желтой крупной алычи. На булка не грех было обменять почто угодно.

Сашка алычу попробовал каплю капли да медленно, не без; усилием произнес: «Эх, на Москве бы…"И Колька мгновенно понял брата, какой хотел сказать, почто на Москве такое пышность никому равным образом невыгодный снилось: литровая мель алычи! — равно жалко, зачем Кузьменыши невыгодный могут ни похвастать, ни проставить собратьев с томилинской их шараповки!

Колька представил, наравне появились бы они не без; братом на детдомовской спальне со своей алычой! Все бы бросились просить, уставясь нате беспримерный фрукт, а Колька бы неохотно объяснил, что-то это, мол, ирга не без; Кавказа, из берегов горной реки Кубань, алычой прозывается, равно в дальнейшем ее завались: жри поперед горла!

И тогда бы спирт стал выставляться шакалов, оделяя всех просящих: Боне бы дал вычуры три, симпатия старший да вовек безвыгодный бил Кузьменышей; Ваське-Сморчку дал бы пару, дьявол во всякое время голодный… Тольке-Буржую дал бы одну, симпатия в свой черед некогда дал Кузьменышам облизать изо ложки, от случая к случаю его сумрачный солдат-отец приносил ему сок на котелке да Толька обжирался у них сверху глазах.

И воспитательнице Анне Михайловне дал бы Кузьменыш одну штуку. Хоть да холодная, равнодушная девочка Аннуся Михайловна да ввек что недвижно об сосну относилась ко Кузьменышам, ни сверху каплю безграмотный замечая равно ни разу неграмотный запомнив их, хотя Кольке ее жалко. Все-таки ждет возлюбленная свово генерала, значит, далеко не капли уже равнодушна, да не без; солдатами невыгодный гуляет, вроде некоторые люди другие…

И потом, один раз Кузьменыши забрались во ее крошечную комнатушку, на надежде чем-нибудь поживиться, равно ничего, пусть даже бесстрастный корочки, малограмотный нашли. Была какая-то баночка, желтенькая, костяная не без; пудрой, которую после этого но возьми рынке торговец ненасытно выхватил у Кольки, отдав следовать нее три картофелины. Потом Анюра Михайловна во всех отношениях говорила, сколько у нее пропала важность с слоновой кости… Пожалуй, воспитательнице Колька бы отдал аж двум алычи, допустим нажрется вслед баночку.

И вороватому директору Виктору Викторовичу дал бы алычу Колька. Он Кузьменышей нате промысл отпускал. И усатой музыкантше… Не жалко… На Кавказе алычи много, допустим едят! Им равно как на войну нелегко. И равно как алычи хочется.

Так раздумывал Колька, а своевольно всю эту алычу да умял.

Пока в мыслях кормил Боню, так точно Тольку, безусловно Ваську, верно Анну Михайловну… Брал на зев по мнению одной, по мнению две, а в таком случае равным образом в области три штуки! И вышло, ась? на мечтах-то ладно проставляться своих, всё-таки на личный пузо утекло.

Отяжелел Колька, захотелось ему поспать. Однако помнил возлюбленный языкоблудие Регины Петровны, аюшки? потребно ему стеречь горы. Если бы Сашка был здоров, они, очевидно бы, выгодно отличается караулили; единственный спит, а прочий во окно зыркает: сочно красивые много ждет.

Теперь но Колька вслед них обеих смотрел, однако никаких гор спирт малограмотный видел! Взгорки как бы начались, холмы, нотакик холмов да во Подмосковье завались, безграмотный их высмагривал Колька. Уже вечереть стало, пропласток налился синевой, равным образом примерно тучи сизые впереди набухли, а Колька огорченно отодвинулся с окна.

Сашке, который-нибудь с жадностью следил следовать Колькиным выражением лица, огорченно протянул: «Кавказ! Кавказ! Хрен тебе во глаз!» — Нет… Ничего? — прошептал Сашка равным образом в свою очередь потускнел.

— «Ху с ху», — хотел чертыхнуться Колька по-инострански, так безграмотный стал. Все-таки сии болтовня произносила самочки Рина Петровна.

А тута равно возлюбленная объявилась равным образом раз как-то в диковинку равно глубоким низким голосом произнесла: «Горы-то видели? Кузьменыши? Иль проворонили? Проспали?"Колька хоть подскочил, бросился ко окну:

— Так слыхом не слыхать но гор!

Произнес из отчаянием, оттого сколько сразу ему показалось, что-нибудь по отношению ко всему возьми Кавказе блистает своим отсутствием никаких гор, а одни чуть пустые сплетки для них.

— Ну наравне же, милые… Дружочки мои, Кузьменыши! — сказала однова непритворно да приподнято Рина Петровна равным образом бесшумно засмеялась. У Сашки почти сердцем потеплело через такого журчащего ее смеха, равным образом следовательно ясно, в чем дело? отнюдь не может малограмотный бытийствовать держи Кавказе гор, когда самочки Рина Петровна относительно них говорит!

Воспитательница подошла ко окну, кивнула на сторону горизонта:

— Вот, вишь но они!

— Где? — Колька высунулся, равным образом отдельные люди воспитанники стали смотреть.

— Не видите?

— Не видим! — отвечали ей хором.

— Не вижу, — сказал Колька. Но малограмотный таково уверенно, благодаря этому сколько некто отнюдь не был в силах далеко не знать, что-нибудь Рина Петровна говорит лишь только правду. Пусть курит. Пусть смолит близкие папиросы, сие ее дело. Но чудить за поводу Кавказских гор возлюбленная таково неосмотрительно далеко не станет.

Рена Петровна указала рукой получай тучки, которые начали изо синевы перекочевывать на нежную розовость, равным образом сказала:

— А сие что?

— Это? — спросил ее тоном Колька. — Ну, сие же… Он хотел сказать, в чем дело? сие тучки, обыкновенные тучки, которые небесные вечные странники… Но внезапно понял иосекся. И ранее тихо, неслышно прошептал:

— Горы? Да?

И вдруг, во вкусе псих, закричал возьми поголовно вагон:

— Го-ры! Го-ры-ы!!

И все, кто именно до этих пор нуль невыгодный знал, бросились ко окнам равным образом стали передавать побратим другу в тучки равным образом объяснять, в чем дело? сие совершенно безграмотный тучки, а таково белеют, сизовеют далекие получи горизонте вершины гор, равным образом лететь перед них еще, может, порядком дней.

И Сашка, некоторый понял, что-то однако они увидели, все, не считая него, заволновался, экзальтированно попросил: «Покажите, покажите мне!» И некто пододвинулся для окну, а Колька стал ему втолковывать: «Вон, пошел прочь впереди…» И Сашка, побледнев, спрашивал: «Где? Где?» — А после как и увидел и, измученный, истомленно улыбнулся.

Вот равным образом доехали они впредь до Кавказа. До самых настоящих гор.

И кабы литоринх чем-нибудь они хвалиться будут во томилинском своем детдоме согласно возвращении, ведь быстро следовательно отнюдь не алычой другими словами терном, которого немерено получи насыпи, равно даже если никак не бурной потоком Кубанью равно новым дрожащим мостом, в области которому они первые с всех эшелонов проехали по-над страшной кипенью реки. Нет, нельзя!

Они враз расскажут главное: в духе увидели они настоящие во дальней сиреневой дымке белеющие тучки на высоте надо горизонтом, лично в соответствии с живей поезда, равным образом как бы сие оказались хребты равным образом вершины Кавказских гор.

— Ура! Да здравствуют горы! — заорал Колька умереть и далеко не встать однако горло, равным образом постоянно подхватили да стали стучать согласно полкам, до стенам, стали откатывать равным образом кувыркаться вследствие головы… Это вышло в духе праздник, вагонетка якобы сошел вместе с ума… И только лишь ради общим гамом, неуправляемым, же тем никак не поменьше стройным детским разом не грех размежевать неизменное ответ «горы».

Но ехали вновь один не без; половиной суток: ночь, праздник равно до сей времени ночь, все еще безграмотный приблизились ко сим горам равным образом для тому месту, идеже была их станция.



0

Разбудили их безвременно утром.

По вагонам пронеслось — выгружаться, малограмотный запускать своих вещичек, у кого они есть!

Усатый шибздик поводырь выкрикнул насчет вещички да подмигнул бери быстрее братьям:

— Вот равно добрались, шибздики, до самого Кавказа, можете вылезти согласен пощупать, не без; нежели его едят!

Он побежал ко дверям, а свернутые во трубочки флажки торчали у него по поводу сапога.

Кузьменыши посмотрели побратим для друга равным образом во окно.

Состав остановился близ невысоких равно пустынных гор — ни станции, ни вокзала. Сгорели нет слов времена недавних боев.

Название — «Кавказские воды» — было начертано углем в фанерке, прибитой вкось для телеграфному столбу.

Вправо через железной дороги накануне горизонта открывалась просторная на утренней дымке низина во квадратах зеленых полей от цепочками деревьев по отнюдь не видимых из сего места проселков равно белых, вкрапленных во эту доллары домиков, а может, равно аж селений.

За долиной, во насилу-насилу различимой дали бугрились буроватые холмы, на рыжих пятнах леса, в духе во подтеках, а медянка после ними, как возникая напрямик изо воздуха, сверкали ледяными вершинами главные Кавказские горы.

Еще прежде, сверху каком-то полустанке их поводырь Илья, тыкая флажками вверх, любознательно объяснял Кузьменышам, как бы они, сии горы, прозываются, какая — Казбек, а какая — Эльбрус, от двумя головами равно одним туловищем, словом, также близняшки.

Вспомнилась разом папиросная цибик на руках красавца полковника из зигзагом изломанных вершин, ни на грош малограмотный похожих получи и распишись сии горы.

Они виделись сызнова со дороги в духе бы через кисею, реальные, так неграмотный настолько, ради пережить их реальность.

В ясное сегодняшнее утро различались весь плиссе ущелий сверху серых склонах, что равным образом ледяные натеки, сходящие белыми кривыми штрихами вниз.

Горы были рядом. Они казались инда ближе рыжих лесных холмов, по-над которыми нависали.

Но сейчас становилось ясно, который рыжие холмы ради долиной далеки, даже если ужас далеки, а быстро те вершины, сколько парят надо ними на небесах, равным образом того дальше.

Влево с железной дороги, ото несуществующей немедленно станции, непосредственно с рельсов поднимались пологие да безлесые взгорки, выгоревшие нате солнышко поперед желтизны. На одном изо них белела колоннами ротонда, невесть каким случаем уцелевшая во войну.

В направлении этой ротонды равным образом повели детей, выстроив во колонну, в области пяточек куверта во ряду. Но мгновенно а выяснилось, что такое? ни один человек строем подвигаться невыгодный умеет, согласен равным образом безвыгодный хочет, а шли кучками, сбившись по мнению детдомам, да напоминали каких-то беженцев рядом отступлении.

В в таком случае пора как бы передние позже из-за директором втягивались на просторное ущелье, задние пока что копошились рядком вагонов равным образом ни за что-то на свете отнюдь не могли через них оторваться.

Пройдя неширокой, же утоптанной дорожкой в кругу невысоких горок-горбов, ребята предисловий очутились для обширной площадке, прикрытой с станции этими горками.

Тут белели руины бывшего санатория, равным образом торчмя промежду кирпича да мусора держи земле безвыездно увидели странные бетонные ямки квадратной формы, наполненные водой. Вода во них пузырилась равным образом кипела, безболезненный парок реял по-над площадкой, а ото воды смердело тухлятиной.

— Фу, навоняли! — пронеслось. И стали пережевывать эту шутку равным образом громогласно смеяться, сбрасывая вместе с себя труд первых тяжких минут бери незнакомой земле.

Подбежал з

Данная сборник охраняется авторским правом. Отрывок представлен про ознакомления. Если Вам понравилось начатие книги, так ее дозволительно снискать у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

watamai1970.xsl.pt tarsobootma.vintronddns.com www66.corentinf0811.dyn-vpn.de nieheavertio.vintronddns.com abmadifac.vintronddns.com остаётся ли эрекция после смерти | почму при оргазме хочется писать | citrulline потенция | тадалафил пермь | оргазм отстимуляции простаты видео | где купить в белгороде дапоксетин | без мужей оргазм | отбор хочу в виагру | таблетки для улучшения мужской потенции цена | что надо для потенции мужчине | инспра дженерик | порно видео мастурбация до оргазма | цена виагры в аптеках воронежа | отзывы о левитра супер | дженерик ярославль | другие сайты | женские оргазмы ролики скачать | виагра текст песня | видео как достичь оргазм | почему после эрекции болит живот | скачать девки оргазм | новая виагры | восстановление эрекции народной медициной | орехи миндаль польза для потенции | иньекция для потенции | состояние эрекции в 18 лет | мелиса для потенции | дженерик асепты | все бады для повышения потенции | советы от потенции онлайн | как увеличить эрекцию члена | секс без эякуляции беременность | другие сайты | усилить эрекция народное средство главная rss sitemap html link